Альберт Петё. «Полковник Редль»

Глава из сборника «Секретные службы в мировой истории» под редакцией профессора Вольфганга Кригера.

Оригинал: Albert Pethe «Oberst Redl». Перевод с немецкого  Виталий Крюков, Киев, 2005.

Альберт Петё — австрийский историк и публицист, автор книги «Шпионы для двуглавого орла», посвященной разведке Австро-Венгрии во время Первой мировой войны.

Наряду с ужасной и одновременно увлекательной драмой Мата Хари шпионский скандал, разразившийся вокруг полковника Императорского и королевского Генерального штаба Австро-Венгерской монархии Альфреда Редля, относится к одной из самых знаменитых афер того времени.

Столь беспрецедентный в истории старой австрийской армии факт государственной измены элитного офицера, занимавшего такую важную должность, не зря послужил сюжетом множества журналистских статей, книг и фильмов, хотя в них очень часто были смещены акценты по отношению к исторической правде. От Стефана Цвейга и Эгона-Эрвина Киша до фильма Иштвана Сабо, от 1920-х годов до современности, этот случай был описан неоднократно, но почти ни одна деталь в этих описаниях не соответствует действительности. Вот лишь один пример: «Этот внешне выглядевший в точности как любой иной средний хороший австрийский офицер полковник, доверенное лицо наследника престола; ему был доверен самый важный отдел — секретная служба армии; и он должен был бороться с разведками противника. Но теперь, в 1912 году, в ходе балканского кризиса, произошла утечка самой важной тайны австрийской армии — плана боевого развертывания. Он был продан в Россию, что могло стать причиной беспримерной катастрофы в случае войны, потому что русские заранее знали каждое продвижение австрийской наступающей армии. Паника в кругах Генштаба… была ужасной… И министерство иностранных дел, не совсем надеясь на сноровку военных властей, не уведомляя Генштаб, решило само провести расследование и поручило полиции, помимо всех прочих мероприятий, проверять все письма «до востребования», приходящие из заграницы, не обращая внимания на тайну переписки. Однажды в почтамт поступило письмо со станции Подволочиска на русской границе на адрес «Опернбалль». При открытии выяснилось, что внутри конверта не было письма, зато лежали восемь свеженьких купюр в тысячу крон каждая. Эта подозрительная находка тут же стала известна полиции. К окошку почтамта был направлен сыщик, чтобы немедленно арестовать человека, обратившегося за этим письмом. На мгновение история превратилась из трагедии в уютный типично венский фарс. В обеденное время на почте появился некий господин и спросил о письме с адресом »Опернбалль». Почтовый служащий тут же подал скрытый сигнал сыщику. Но сам сыщик как раз отправился на обед, чтобы выпить кружку пива… — Вот такая история.

Естественно, сыщик не ушел выпить пива, письмо лежало на почте в ящике, но отправлено оно было в Берлине, а не в местечке с непроизносимым названием, похожем на названия из романов Йозефа Рота, и на адрес Никона Ницетаса, а вовсе не на «Опернбалль»… Это только начало необходимых исправлений, но все равно — такое описание дела Редля — здесь оно взято у Цвейга — повторяется неоднократно и у других авторов и читается, конечно, с большим интересом.

(Цвейг, «Вчерашний мир». Только одна деталь — «Опернбалль» («Бал в опере») — название оперетты Рихарда Хойбергера, написанной в 1898 году и очень популярной в течение не меньше двух десятилетий после того. Первым эту ошибку (адрес — Опернбалль, 13) допустил Эгон-Эрвин Киш в 1924 году в «Деле начальника Генерального штаба Редля», то же самое написал немец Берндорфф в «Шпионаже» (1929), и даже англичанин Филипп Найтли во «Второй древнейшей профессии» (русский перевод — «Шпионы ХХ века») уже в 1986 году. Здесь и далее — примечания автора).

Самое захватывающее в секретных службах — именно то, что они секретны. Это осложняет также и достоверное описание важных событий. Личность и жизнь полковника во многих отношениях типичны для этого жанра, даже в том случае, что на образ исторического Редля уже наложились гигантские пласты фантастических предположений и самых смелых выдумок. Но стоит поставить себе вопрос, что же, по всей вероятности, произошло на самом деле, как тут же выяснится, что правда оказывается ничуть не менее захватывающей, чем вымысел.

Раскрытие измены

Начинающееся двадцатое столетие все еще освещалось теплым светом уходящей эпохи, но в скрытой войне шпионских аппаратов уже проявлялись первые признаки того, как резко изменится вскорости жизнь в Европе. Гонка вооружений и создание враждебных союзов сверхдержав, постоянная погоня за секретными сведениями, «Европа, казалось, превратилась в джунгли интригующих друг против друга разведок, ярмарку шпионов, курьеров, агентов, наводчиков и вербовщиц. ». Не было ни одного фешенебельного отеля, в котором не вели бы разведчики противоборствующих сторон свою холодную войну, «не было ни одного военного сооружения, на которое не направлялся бы жадный взгляд вражеских шпионов». Создалась целая индустрия шпионажа, которую помимо планировщиков генштабов, обогащали своим участием «бесчисленные странные и сомнительные личности», авантюристы, дамы полусвета, изгнанные из армии офицеры, банкроты, гешефтмахеры, жулики, проходимцы, сумасшедшие, приписывающие себе секретные задания, чтобы заработать на темных интересах великих держав. Целые воровские шайки работали на разведки. К ним присоединялись патриоты, борцы за национальное освобождение (чтобы ни понимать под этим словом), герои и фанатики. «Континент все более напоминал сцену Комической оперы, на которой столпились сотни тайных агентов», чтобы вести одновременно прибыльную и рискованную игру в «разведчиков и контрразведчиков» (Хайнц Хёне «Война в сумерках». Макс Ронге «Военный и промышленный шпионаж», Януш Пекалькевич «Всемирная история шпионажа». Другими примерами могут служить Мата Хари и жизнь авантюриста Игнаца Требича-Линкольна. )

Разносторонняя военная деятельность весьма компетентного офицера Альберта Редля (в конце концов, именно он обучил того офицера, который его и разоблачил) как раз припали на эти годы перед Первой мировой войной. Внезапный поворот в карьере одновременно талантливого и эксцентричного офицера Генштаба привел к тому, что письмо на имя «Никона Ницетаса», уже довольно давно лежавшее в главном венском почтамте у Мясного рынка, в апреле 1913 года, как до сих пор не забранное, вернулось назад в Берлин, откуда его и отправили. Настоящим отправителем был Генеральный штаб России. Адресат, которому направлялось столь опасное послание, полковник Редль то ли не ждал его, то ли забыл о нем. На почте в Берлине конверт открыли, чтобы, возможно, узнать об его отправителе. Из ряда вон выходящая сумма в «шесть тысяч крон ассигнациями» и, возможно, коротенькая записка с двумя адресами, возбудили любопытство немецкой почтовой цензуры, потому письмо было передано майору Вальтеру Николаи, с 1913 года начальнику отдела ІІІb (разведывательного отдела) Большого прусского Генерального штаба. Адреса, один в Париже, другой в Женеве, были хорошо известны и немецкой и сотрудничавшей с нею австрийской контрразведке. Указанный отправитель, Й. Дитрих, был одним из «почтовых ящиков», используемых русской разведкой в Берне, что тоже было точно известно. Потому что уже в 1907 году австрийские и немецкие спецслужбы в сотрудничестве со швейцарцами провели расследования, обеспокоенные усилением координации французской и русской разведок в Швейцарии, направленной против Центральных держав. Началось изучение шпионских сетей в Швейцарии, и оно принесло успех. Всеобъемлющее наблюдение и контроль при поддержке контрразведки швейцарского Генштаба позволили немцам и австрийцам детально понять систему курьеров и связи противника. Им удалось сделать это незаметно. Потому адреса и имена, используемые в качестве прикрытия, конспиративные квартиры и «почтовые ящики», агенты и курьеры продолжали использоваться. И когда такие адреса всплыли в этой записке, легко было сделать вывод, что «Никон Ницетас» — агентурный псевдоним, а письмо с деньгами — гонорар за проведенную или будущую шпионскую деятельность.

Николаи сообщил о письме в Вену — «Эвиденцбюро» — военной разведке монархии Габсбургов. «Нет никаких подсказок, чтобы определить личность адресата.. Запрос на почте результатов не принес… Там никто не вспомнил, отправлялись ли ранее письма на тот же адрес»
(Описание дела Редля опирается на серьезную литературу по этой теме, в частности на книгу Макса Ронге «Военный и промышленный шпионаж» — автор был руководителем разведотдела Эвиденцбюро и вместе с полицией расследовал дело Редля, книгу Хайнца Хёне «Война в сумерках» и на найденную военным историком бригадным генералом Райфбергом военно-историческую работу генерал-майора ГРУ Михаила Мильштейна (1961). Кроме того, использованы сведения капитана Цержави, офицера Эвиденцбюро в 1913 году, и досье, хранящиеся в Военном архиве Вены. )

Расследование было поручено капитану Максу Ронге, офицеру разведки, возглавившему штаб в Эвиденцбюро для охоты на «Ницетаса». Шеф государственной полиции Эдмунд фон Гайер направил нескольких полицейских для контроля за получателями писем «до востребования» на главном почтамте Вены. «Оставалась надежда, что адресат или посланный им курьер все-таки спросит о письме». Так и случилось: ключевая сцена в шпионской литературе стала реальностью. За это время поступило еще несколько аналогичных писем. Вечером 24 мая 1913 года полковник Редль их забрал. Так как он был в гражданской одежде, в нем сначала не узнали военного, но полиция проследила за ним до отеля, а там его идентифицировал один из служащих. Полицейские доложили Гайеру, тот позвонил Ронге. Разорванные и выброшенные Редлем почтовые квитанции от писем, отправленных на адреса прикрытия заграницей, собственноручно подписанное им на почте подтверждение получения, да и само поведение Редля, заметившего слежу за собой, не оставляли сомнений. Ронге проинформировал своего шефа и взял с собой военного судью, без которого нельзя было сформировать «необходимую для вмешательства судебную комиссию». Начальник Императорского и королевского Генерального штаба Франц Конрад фон Хётцендорф приказал «арестовать полковника Редля». Редль был подвергнут допросу в своем номере в отеле »Кломзер» комиссией офицеров. Во время допроса он признался Ронге, что «в 1910 т 1911 годах оказывал крупные услуги иностранным государствам» и действовал без сообщников. Это оказалось верным. После этого комиссия удалилась, чтобы «дать возможность преступнику быстро покончить с жизнью». Редль застрелился из переданного ему пистолета. Смерть « бывшего полковника» была установлена одним «детективом» утром следующего дня, который вошел в по прежнему находящийся под наблюдением отель. Шеф Эвиденцбюро полковник Август Урбански и военный аудитор, занимающийся расследованием, оба в штатском платье, утром 25 мая выехали в Прагу, сообщили обо всем тамошнему военному коменданту, начальником штаба у которого был Редль, и начали обыск в квартире и в бюро Редля. Гарнизонному суду в Вене было сообщено лишь о том, что полковник Редль совершил самоубийство, и Генеральный штаб назначил расследование. За это время в военную канцелярию императора была послана первая «телефонная депеша»: «Полковник Генерального штаба Альфред Редль… сегодня ночью застрелился в отеле «Кломзер» по пока не выясненным причинам». Другая подобная краткая депеша была передана 26 мая в прессу. Следствие в Праге было завершено 26 мая.

Неудавшееся запутывание следов

Усилия Эвиденцбюро и начальника Генштаба были направлены — и совершенно правильно — на то, чтобы скрыть истинные причины самоубийства. Вред, нанесенный монархии аферой Редля можно разделить на саму передачу военных секретов противнику и ее последствия и на последовавший за этим «грандиозный скандал» уже со своими последствиями. Так как первое уже нельзя было предотвратить, военные попытались хотя бы избежать скандала. Вся ситуация требовала быстрой реакции. Потому с точки зрения разведки было вполне разумно как только возможно помочь Редлю в осуществлении его намерения совершить самоубийство, чтобы избежать дальнейших и, возможно, публичных расследований. Даже в Эвиденцбюро лишь узкий круг офицеров знал о случившемся. Затем публикации уже ожидали первые указания на развившиеся «за последнее время» «нарушения психики очень талантливого офицера». В эту концепцию вписывались и запланированные похороны со всеми воинскими почестями. То, что запутывание следов все-таки не удалось, было самой большой ошибкой, испортившей весь успех от разоблачения «крота». Но постоянно повторяемая критика в адрес офицерской комиссии, хотя и справедлива, все же не учитывает того, что Австро-Венгрия в то время была правовым государством, а императорский и королевский офицерский корпус полностью отвергал саму мысль о политическом убийстве, осуществленном секретной службой. В отличие от Сербии, Советской России и Третьего Рейха в Австрии ни до ни после Первой мировой войны нельзя было себе даже представить, чтобы какой-то человек мог быть просто ликвидирован или исчезнуть. Руководящие лица в офицерской касте старой армии даже во время мировой войны отнеслись бы к этому очень отрицательно. И именно вследствие этого старого кодекса чести, столь сильного в те годы, Редль совершил это самоубийство.

С другой стороны, прав и капитан Герман Цержави, один из офицеров контрразведки, занимавшийся расследованием дела Редля, который с огорчением писал: « то, как избавились от дела Редля,… нанесло особый вред Императорскому и королевскому Генеральному штабу… три офицера Генерального штаба занялись в очень узком кругу этим делом, не привлекая к себе внимания публики. Но это совершенно не удалось. Вместо быстрого вмешательства, допроса и мгновенного вывоза его из Вены, они позволили Редлю до полуночи бродить в сопровождении очевидной слежки, пока он сам не вернулся в отель. Много часов члены комиссии находились в отеле «Кломзер» и вокруг него, а также в кафе «Централь», в полной военной форме, затем провели допрос, и патрулировали… после того переулки вокруг отеля, до утра… Потом они послали проверить, мертв ли уже преступник. Эта активность не могла не привлечь внимания газетных репортеров, обычно поддерживающих контакт с отелями и кафе, хотя при желании ее легко можно было бы избежать… (Мильштейн, «Дело Редля». Генерал-майор Мильштейн полностью одобрил поведение Конрада фон Хётцендорфа. Хёне, Пекалькевич, досье венского Военного архива. )

Как и через кого точно эта история стала известна общественности и попала в газеты, точно неизвестно до сих пор. Но в любом случае это не было заслугой «неистового» репортера Киша, как утверждал тот после войны. Уже 29 мая в иностранных газетах появилось так много статей с разоблачением дела Редля, что Хётцендорф был вынужден отказаться от своей тактики замалчивания. Волна вызывающих возмущение и насмешливых комментариев, подозрений и безрезультатных намеков пронеслась по армии. Раскрытие аферы заставило наконец начальника Генерального штаба к одной из самых неприятных аудиенций за всю его карьеру — у наследника престола эрцгерцога Франца-Фердинанда, и без того не вызывавшего дружеские чувства у военных. А Урбански из-за этого провала был уволен с должности начальника Эвиденцбюро. Нужно отметить, что вопреки многим утверждениям и император и наследник престола были в полной мере и в соответствии с порядком своевременно (до скандала) проинформированы начальником Генерального штаба об измене Редля. (данные из Военного архива Вены)

Значение измены

Важный вопрос — как следует оценить измену Редля и нанесенный им вред. Утверждения, что будущий противник монархии в мировой войне получил благодаря Редлю «многие важные карты в руки», и сто эта измена даже предопределила исход войны, что Редль был «палачом австрийской армии» и подорвал «фундамент военной и государственной организации», являются огромными преувеличениями. (Например, Маркус. «Дело Редля», Киш, Штернберг, Шютц)

С другой стороны, карьера Редля была необычной и дала ему в руки важные рычаги военной власти. Особенно важны для его иностранных спонсоров были знания о системе военных железных дорог в Австро-Венгрии, собранные им еще в 1894-1895 гг. во время его работы в железнодорожном бюро, его долговременная деятельность в центре австрийской разведки, в 1900-1905 гг. в русском отделе и в разведотделе, а затем снова в 1907-1911 гг. в качестве заместителя начальника Эвиденцбюро и, наконец, его должность начальника штаба VIII корпуса, которой он оптимально мог воспользоваться. Но когда началась его предательская деятельность? С уверенностью это не смогла выяснить и австрийская контрразведка, но это не имело большого значения, поскольку там и так были согласны с тем, что вред, нанесенный Редлем, очень велик. Признание Редля касалось годов 1910 и 1911, публике, по понятным причинам, сообщили о 1912 годе, следствия указывало на 1907, и даже на 1905 год. Был проверен счет Редля в Новой Венской сберегательной кассе. «С начала 1907 года вклады Редля стали необычно быстро возрастать» и достигли 17400 крон. В ноябре 1908 года последовали еще 5000 крон, в июле 1909 — 10000, в октябре 1910 — 6000, в апреле 1911 — 10000, в мае 1911 — 37000, в июне 1911 — 12000 крон. Все вклады с 1905 года достигли общей суммы в 116700 крон. Редль был зажиточным человеком. Расследование показало, что с 1907 года Редль вел роскошную жизнь, имел слуг, лошадей, оказывал денежную помощь лейтенанту Штефану Хоринке, в 1911 году купил два автомобиля. Эти результаты, указывающие на 1907 год, совпадают с интересными сведениями из русской литературы. Летом 1905 года в Вену прибыл новый и очень способный военный атташе России Марченко. Уже осенью 1906 года Марченко сообщал «о желаниях очень ценного человека», который готов за большие деньги поставлять важную военную информацию. Предложение, очевидно анонимное, было отвергнуто. (Мильштейн, Райфбергер, «Австрийский военный журнал») Вполне можно предположить, хоть это и недоказуемо, что речь шла именно о Редле. Российский атташе вскоре познакомился с Редлем лично на официальной встрече, и это было не случайно. «Марченко понял, что Редль был контрразведчиком, и вел себя осторожно». В октябре 1907 года Марченко послал в Санкт-Петербург такую характеристику Редля: «Альфред Редль, майор Генерального штаба, второй помощник начальника Эвиденцбюро Генерального штаба… среднео роста, светлые волосы… коварный, замкнутый, внимательный и с чувством долга, с хорошей памятью. Внешность слащавая. Сладкая, мягкая, вкрадчивая речь, осмысленные и медленные жесты, скорее хитрый и лживый, чем умный и талантливый. Циник. Любитель женщин. Любит развлекаться». Сообщение интересно тем, что в нем указано, что вопреки мнению авторов многих стандартных историй об этом деле, Редль не был шантажирован русскими как гомосексуалист. Опытный разведчик сумел хорошо скрыть свои «ненормальные» наклонности. (Мильштейн. В русских источниках нет никаких указаний на шантаж. Русские источники также свидетельствуют, что Редля завербовал российский военный атташе в Вене Марченко, а не варшавский атташе Батюшин. Шантажирование Батюшиным Редля и его вербовка либо непосредственно им, либо его агентом, балтийским немцем Аугустом Праттом, были выдумками авторов книги «Разоблаченная разведка» Боша, Шойца и Шютца, безо всяких указаний на источники. Затем это повторили Аспрей, Маркус, Армор и Пекалькевич. И Киш тоже писал о якобы шантаже, но уже со стороны Марченко. Урбански, в то время шеф Эвиденцбюро, подтверждает, со своей стороны, что экстравагантность Редля была неизвестной коллегам, и его как раз считали бабником. Недавно рассекреченные в России документы показывают, что Редль действовал совершенно анонимно, и русским стало известно об его личности лишь после разоблачения.)

Скорее всего, верно мнение Хётцендорфа, высказанное им в краткой докладной записке в военную канцелярию императора, написанной 26 мая 1913 года: «В соответствии со служебным регламентом, часть первая, сообщаю вам, что проведенное непосредственно после смерти полковника Альфреда Редля, начальника штаба VIII корпуса расследование, показало с полной достоверностью следующие причины его самоубийства: 1) гомосексуальные связи, которые привели к финансовым затруднениям и 2) продал агентам иностранной державы служебные документы секретного характера». (Документы Военного архива Вены) Самое вероятное и простое объяснение мотивов: Редлю нужно было много денег, и русские их ему предложили.

Что же выдал Редль, и какие последствия имела его измена? Эвиденцбюро после анализа оставшихся после смерти Редля вещей и документов установило, что среди бумаг полковника были следующие секретные документы: секретные служебные инструкции об охране железнодорожных сооружений, о минных заграждениях, об организации воинских перевозок, потом «боевое расписание», различные документы и схемы, связанные с разведывательной деятельностью, «секретный справочник» для высших командиров, мобилизационные предписания на случай войны, обзор мероприятий контрразведки в Галиции во время кризиса 1912-1913 годов, листки с именами австрийских агентов, «списки адресов прикрытия иностранных Генеральных штабов», «шпионская корреспонденция» с иностранными разведками, адреса прикрытия, от которых Редль получал письма, наконец, «фотографии крепости Козмач» и съемки маневров 1910/1911 гг. Вывод Эвиденцбюро таков: «Данный материал доказывает, что государству был нанесен большой моральный и материальный ущерб, величину которого определить в цифрах совершенно невозможно. С этой точки зрения необходима переработка многочисленных служебных инструкций и справочников и дорогостоящее изменение конкретных военных приготовлений». Кроме того, австрийским разведчикам и военному руководству было совершенно ясно, что такая большая сумма, как 59 тысяч крон, которая только в 1911 году оказалась на счете Редля, не могла не быть оплатой за что-то очень важное, значительно повредившее «важнейшим интересам монархии», то есть за «план наступления» против основного противника — России, как предполагал и Макс Ронге, хотя Редль во время своего признания в отеле «Кломзер» об этом плане не упомянул. (Мемуары Ронге: «Самым важным было предательство плана наступления против России») Русские источники подтверждают предположение австрийских военных. «Достаточно сказать, что Редль передал план австро-венгерского наступления против России. На этом плане основывались маневры в Киевском военном округе, где вероятный противник действовал точно так, как предполагали планы австрийцев». (Мильштейн, Головин «Русская кампания», («Киевские военные маневры»)) Планирование стратегического развертывание перед наступлением потенциального противника и с ним, «знание пространства, в котором враг сконцентрирует свои силы для наступления» и «распределение сил на этой территории» были вполне стоящей добычей. «Получение» вражеского плана наступления и развертывания считалось «высшей целью службы военной разведки» и за шпионаж, направленный на получение такой информации платились «самые большие суммы». (Урбански, в сборнике «Шпионаж мировой войны») Кончено, и тут были свои ограничения. Именно в планах наступления, стратегического развертывания и т.п. никогда нельзя быть уверенным в надежности полученного документа, не говоря уже об огромном количестве распространявшихся фальшивок.

Но многое можно было выяснить и без получения детальных планов противника. Планы развертывания Первой мировой войны основывались, в первую очередь, на железнодорожном транспорте. Линии железных дорог и их пропускная способность были, в общем, известны противоборствующим сторонам. Потому важной частью разведки был контроль за железными дорогами, офицеры и агенты разведки регулярно разъезжали по магистралям соседних стран. Кроме того, стратегическое развертывание всегда приспособлено к условиям местности и внешнеполитическому положению страны. Потому генералам царя Николая II было понятно, что само положение русской Польши соблазняло Центральные державы на удар по ней с юга и с севера с целью окружения, потому Россия планировала развертывать свои войска не непосредственно у своих западных границ, а глубже на востоке. Точно так же австрийцы не могли не заметить, что удар русских по ним может быть нанесен именно в Галиции с севера и с востока, что и подтвердилось в 1914 году, когда началась война.

Конечно, выдача противнику плана стратегического развертывания — событие редкое, но случай Редля, тем не менее, беспрецедентным назвать нельзя. Для Австро-Венгрии он, может быть, и был уникален, но если сравнить с Россией… С 1889 года один офицер Генерального штаба Российской империи по до сих пор не выясненным мотивам передавал немцам «все важные материалы, проходящие через его стол». «В первый раз немецкие аналитики смогли прочесть важные русские секретные доклады, отмеченные красными регистрационными номерами: ежегодный доклад военного министра царю о состоянии армии, отчет — в приложении к докладу, расписание сухопутных войск, совершенно секретный отчет военного министерства о дислокации российских частей и соединений и номерное ежегодное расписание с планами стратегического развертывания каждого военного округа». (Хёне, Ронге, Деграйф, «Оперативное планирование» (С 1882 года между австрийским и немецким Генеральными штабами осуществлялся регулярный обмен сведениями о российской армии и ее планах.))

В 1892 году австрийцам удалось приобрести «одноверстовую карту» (масштаб 1 : 42000), в 1893 году — большое расписание и еще одну разработку российских планов развертывания, в 1894 — доклад за предыдущий год и информацию о сотрудничестве между российскими и французскими разведслужбами на случай войны. В 1895 году ими было получено «Штатное и списочное состояние», разработку Генштаба о штатном и фактическом составе войск, и меморандум командующего Варшавским округом о предполагаемых военных намерениях Центральных держав, в 1896 — доклад и расписание, в 1897 — расписание, доклад за предыдущий год и отчет за позапрошлый год, в 1902 г. — снова разработка планов развертывания. Кроме того, австрийцы узнали, что с 1903 года русские основные свои военные усилия концентрируют в Восточной Азии, а в Европе их войска вплоть до 1906 года были значительно ослаблены. В 1908 году за 10 тысяч рублей ими был куплен последний план развертывания российской армии — полный аналог измены Редля. Но план оказался не таким простым и даже коварным. Под влиянием революционных беспорядков 1905 года после проигранной войны с японцами в России были сформированы дополнительные корпуса, но не для войны с внешним противником, а для подавления внутренних волнений. Но в плане, попавшем в Вену, они обозначены не были — петербуржский, финский, московский гренадерский, несколько кавказских и сибирских корпусов. Но к началу мировой войны в России уже наступила стабильность и эти войска все-таки появились на театре военных действий. В купленном австрийцами плане не указывались также многие резервные дивизии, сформированные за счет «французских кредитов». После маневров о них просачивалась некоторая информация, но их точное количество и численность не были известны. Но «данные из считавшего аутентичным плана развертывания» надолго оказывали «внушающее влияние» на военных империи Габсбургов, «хотя многие признаки говорили о том, что они не в полной мере соответствуют действительности», как позднее подытожили сами австрийские офицеры. ( Урбански, в «Шпионаже мировой войны». Есть предположения, что план 1908 года вообще был русской дезинформацией. Автор, однако, считает, что в основном он совпадал с реальными планами Генерального штаба России, т.е., скорее всего, был правильным.)

Разрушенные сети

Другой аспект предательства Редля был столь же неприятен, как продажа плана развертывания. Австрийский полковник со столь предосудительными, как и дорогими наклонностями, возможно, выдал всех известных ему австрийских агентов в России. (Хёне) То, что Редль параллельно передавал наверх еще и российскую дезинформацию, тоже легко можно предположить, но доказательств этого нет. Но в любом случае Редль не был единственным важным фактором. В 1890-е годы Эвиденцбюро располагало в царской империи «более чем сотней агентов и множеством шпионов, выполнявших поручения время от времени» и прекрасно ориентировалось в русских тайнах. (Райфбергер намекал на русскую дезинформацию, но Мильштейн ни о каких дезинформациях в связи с делом Редля не сообщал. См. также — Хёне). Но с 1903 года, когда наступила последняя фаза сближения между обеими монархиями, шпионаж против России был ослаблен. Возможно, важно и то, что измена Редля припадала как раз на последние годы этой разрядки, то есть на 1907-1908 годы. Во время русско-японской войны между державами Габсбургов и Романовых было налажено вполне эффективное разведывательное сотрудничество. Потому можно предположить, что вначале Редль исходил из того, что оказывает услуги дружественной стране. Это облегчало его измену, которую можно было бы рассматривать как своего рода неформальный обмен информацией. Когда международная обстановка обострилась — после 1908 года — и австрийцам нужно было воспользоваться своими разведывательными сетями, оказалось, что от них почти ничего не осталось. А создать их заново не удавалось, но виноват в этом был не Редль, а нехватка денег. Причин того, что как раз в годы, предшествовавшие войне, австрийская разведка оказалась почти бессильна против своего грозного восточного соседа, несколько. Хотя с 1913 года предпринимались попытки активизировать старые и создать новые шпионские сети в России, но удавалось завербовать только «мелких шпионов», потому достаточно хорошо ориентироваться в «важных процессах военного характера» не удавалось, а вербовка лиц, занимавших важные должности, сорвалась. Последствия возможного предательства потому невозможно было устранить до начала войны из-за дефицита и денег и времени. Полный масштаб подготовки России к войне, во всяком случае, не был определен австрийской разведкой. Но маловероятно, что и более правильная оценка русского военного потенциала, если бы даже она и удалась австрийской разведке, смогла бы в значительной мере повлиять на принимаемые австрийским командованием военные решения 1914 года — слишком мало было у него возможностей для маневра.

Маскировка и обман

Но и русским проданный им австрийский план принес не больше пользы, чем австрийцам — русский. «В письменном столе Редля было найдено так много заметок об адресах прикрытия и пунктах курьерской связи русских», что австрийскому Генеральному штабу было нетрудно, «наполнить разведывательные каналы противника дезинформацией». (Хёне, Мильштейн. «Редлю были даны т.н. почтовые ящики — несколько адресов в нейтральных странах, вроде Норвегии и Швейцарии — куда он мог бы тайно пересылать письма и фотографии».) Для этого самым важным было не дать противнику узнать, что знаешь сам. Это было причиной раздутых журналистами скандалов, когда военное руководство всеми силами стремилось скрыть сначала сам факт предательства и разоблачения Редля, а затем его значение и особенно его масштабы. Так как имелись все основания предполагать, что стратегические планы на 1911 год стали известны противнику, для публики было заявлено, что согласно «всем найденным сведениям» «первый след шпионажа» был отмечен 1912 годом. Еще стало известно, что кроме нескольких «инструкций общего характера, связанных с мобилизацией вооруженных сил, не были выданы никакие иные конкретные военные приготовления последнего времени, потому что Редль просто не имел к ним доступа». Немецких друзей тоже предумышленно ввели в заблуждение относительно масштабов предательства. (Кроненбиттер, частный разговор между Мольтке-младшим и Хётцендорфом) Кроме того, продолжали упорно настаивать на том, что Редль производил впечатление «человека, внезапно заболевшего психической болезнью», что он давно носился с мыслью о самоубийстве, что он только незадолго до смерти по причине нехватки денег, вызванной его «фатальной страстью» совершил измену. То есть, все сводилось к тому, что хотя это и было омерзительным преступлением, но совершил его человек в состоянии психической неуравновешенности, неспособный к рациональным поступкам, и потому значение его поступков не стоит переоценивать. Общественности был представлен отчет о медицинском вскрытии, доказывавший «болезненные изменения» головного мозга. И потому, в конце концов, несмотря на некоторые промахи, удалось направить развитие аферы в нужном направлении. Российский Генеральный штаб в начале войны все еще исходил из предпосылок, что проданный ему план стратегического развертывания австрийской армии оставался в силе. В заново переработанном российском стратегическом плане 1913 года были точно учтены все сведения, доставшиеся русским благодаря Редлю, и русское наступление основывалось именно на них. Русские планировали охватить с двух сторон ожидавшееся далеко на востоке продвижение австрийцев и, благодаря своему численному преимуществу, уничтожить австрийские войска, марширующие, как предполагалось, прямо в подготовленные для них «клещи». Австрийский план стратегического развертывания в своих основных чертах был составлен в 1909 году, потому вполне мог еще считаться «актуальным». Кроме того, места развертывания и направления наступления, как уже указывалось, нельзя просто варьировать по своему хотению. Но Хётцендорф изменил дислокацию своих войск в одном очень важном пункте. Когда Редля разоблачили в 1913 году, военная верхушка Австрии, очевидно, составила свое мнение о военных планах русских именно на основе того, что могла предположить, как поступят русские, имея на руках австрийский план. Источников, подтверждавших это, не обнаружено, возможно, письменных свидетельств вообще решили не оставлять, но неожиданно для противника в момент начала войны австрийские армии оказались на 100-200 км западнее ранее предполагаемых позиций. Из-за этого российскому командованию удалось в достаточной мере уяснить обстановку на фронте только к середине августа, а вначале войны — потерпеть два неприятных поражения в битвах под Красником и под Комаровом. Российские генштабисты уже после войны сделали такой анализ: «Слепо доверившись купленному у полковника Редля плану стратегического развертывания австрийской армии, императорский Генеральный штаб полностью просчитался. Обладая богатым информационным материалом о совещаниях австрийского Генштаба под руководством его начальника Конрада фон Хётцендорфа, в российском штабе считали, что располагают сведениями, в полной мере достаточными для достижения стратегического успеха». Но «основные силы австрийцев избежали удара». В конечном счете, сведения Редля «принесли больше вреда, чем пользы». (По иронии судьбы этот успех стал известен лишь задолго после войны благодаря публикациям научных работ российских военных.) (Мильштейн, Данилов, «Россия в мировой войне», А Ф. Найтли. цитирует профессора советской Академии Генерального штаба в Москве Свечина, служившего во время мировой войны в верховном командовании российской армии. На это же указывает книга генерал-лейтенанта советского ГРУ Большакова.)

Вот и все о пользе владения вражескими стратегическими планами. Но зато вооруженные силы царя располагали таким банальным и в то же время неоспоримым аргументом как численное преимущество; потому им, в конечном счете, удалось сломить сопротивление австрийцев и значительно продвинуться на запад. Но монархия Франца-Иосифа в стратегическом партнерстве с немцами смогла все-таки сдержать российский натиск. Потери австрийцев были огромны, но последовавшие решения Императорского и королевского Генерального штаба предотвратили становившуюся возможной полную катастрофу всех военных сил Австро-Венгрии на полях сражений в Галиции. И одним из примененных австрийцами для этого средств было превращение аферы Редля в кампанию по дезинформацию противника, оказавшейся, в конечном счете, вполне успешной и нанесшей ему значительный ущерб.

Литература

  • Robert Asprey, The Panther‘s Feast, London 1959
  • John Le Carre, Dame, König, As, Spion, Hamburg 1974
  • Heinz Höhne, Der Krieg im Dunkeln. Macht und Einfluss der deutschen und russischen Geheimdienste, München 1985
  • Albert Peth, Agenten für den Doppeladler. Österreich-Ungarns Geheimer Dienst im Weltkrieg, Graz 1998
  • Janusz Piekalkiewicz, Weltgeschichte der Spionage. Agenten, Systeme, Aktionen, M?nchen 1988
  • Max Ronge, Kriegs- und Industriespionage- Zwölf Jahre Kundschaftsdienst, Wien, 1930

Agentura.ru 2022

Герхард Хиршфельд. Мата Хари — величайшая шпионка ХХ века?

Глава из сборника «Секретные службы в мировой истории» под редакцией профессора Вольфганга Кригера.

Оригинал: Gerhard Hirschfeld, Mata Hari: die grusste Spionin des 20. Jahrhunderts? Перевод с немецкого  Виталий Крюков, Киев, 2005.

Герхард Хиршфельд — нештатный профессор новейшей истории Штутгартского университета и Директор библиотеки новейшей истории в Штутгарте.

Вред, который нанесла эта женщина, неописуем. Она, вероятно, величайшая шпионка нашего века.

(Андре Морне, государственный обвинитель, 1917 г.)

Итак, остается лишь призрак большой искусницы в любви, оказавшейся мелкой шпионкой-дилетанткой, которую расстреляли лишь потому, что осенью 1917 года понадобился широкий международный жест.

(История нравов времен Первой мировой войны, под редакцией Магнуса Хиршфельда, 1929 г.)

Посвящается Гансу Блому в связи с его 60-летием

Вряд ли хоть одна современная женщина в такой мере возбуждала мужскую и, вероятно, также и женскую фантазию, как нидерландская танцовщица, шпионка и проститутка, выбравшая для себя артистический псевдоним Мата Хари. Со времени суда и казни в октябре 1917 года по обвинению в шпионаже в пользу Германии облик «эротической шпионки», ее экспрессивной жизни и трагической смерти постоянно менялись в коллективном сознании. В бесчисленных сообщениях очевидцев, в романизованных мемуарах, биографиях, пьесах и фильмах она продолжает жить как легенда, почти как миф, за которым поблекли и ее биография и исторический фон.

Маргарета Геертрёйда Зелле родилась 7 августа 1876 г. в Лееувардена в нидерландской провинции Фрисланд. Дочь зажиточного буржуазного шляпника, потерявшего свое дело из-за собственного легкомыслия и финансовых спекуляций, после ранней смерти матери в 1891 году она жила у родственников в Лейдене и Гааге. В возрасте 21 года — без образования и собственных доходов — она ответила на брачное объявление колониального офицера шотландского происхождения из Нидерландской Индии (нынешней Индонезии), который был намного старшее ее и находился в Нидерландах в длительном отпуску. Быстро развивавшаяся связь между жизнерадостной и полной надежд Маргаретой Зелле и брутально-сентиментальным и по-солдатски авторитарным капитаном Рудольфом Маклеодом с самого начала была не под счастливой звездой. Ни рождение двоих детей — сына Норманна Джона (январь 1897 г.) и дочери Жанны Луизы (май 1898 г.), ни отъезд на Яву (июнь 1897 г.), и позднее на Суматру (май 1899 г.) не смогли спасти брак от расширяющейся трещины.

— Мой муж не покупает мне платьев, потому что боится, что я в них буду слишком хорошо выглядеть. Он невыносим. Кроме того, за мной увиваются молодые лейтенанты и влюбляются в меня. Очень тяжело вести себя так, чтобы муж не начал ревновать, — писала вскоре после приезда в колонию Маргарета своей подруге юности в Голландии.[1] Если Рудольф охотнее всего видел бы свою жену в обществе офицерских жен внутри хорошо охраняемого, но скучного мирка колониального гарнизона, то Маргарета открыла для себя, пусть поверхностно, магию дальневосточных культур, и, самое главное, силу своего очарования для мужчин этого военизированного окружения. Оба эти обстоятельства определят ее будущую жизнь.

И в то же время в ней развивается и третья страсть. В 1900 году в Париже проходит международная Всемирная выставка, и сообщения об этом событии доходят и до островов Нидерландской Индии. Для Маргареты Зелле с тех пор европейская метрополия обладает непреодолимой притягательной силой. Подруга, с которой она переписывалась, рассказывала потом, что Маргарета еще в то время выражала ей в письмах свое желание выступать в Париже как восточная танцовщица. Она уже тогда выбрала себе индийское имя: Мата Хари, око утренней зари.

Противоречия между супругами нарастали, особенно после смерти сына в июне 1899 года — возможно из-за отравления (кем-то из слуг?). В марте 1902 года уже вышедший в отставку майор Маклеод с женой и дочкой вернулся в Нидерланды. В августе того же года суд в Амстердаме зарегистрировал их развод (к тому времени Рудольф уже оставил свою жену), причем в пользу Маргареты, с которой осталась ее дочь Жанна Луиза. Одновременно супруг отказывается выплачивать ей назначенные судом алименты (якобы потому, что его бывшая жена крутится во второклассных отелях), а затем добивается того, что Маргарета в течение всей своей жизни больше никогда не увидит дочь.

Первая поездка 26-летней Маргареты в Париж — в 1903 году — и ее попытки стать там натурщицей оказались неудачными. Лишь через год ей под своим первым псевдонимом Леди Греша Маклеод ей удалось быть принятой в парижские салоны. Как экзотически-эротическая танцовщица она привлекала к себе не только богемную публику. Ее выразительный, расплывчато напоминающий восточные храмовые танцы танцевальный стиль и ее с большой убедительностью рассказываемые «воспоминания» об ее юности на «юге Индии», с постоянно различающимися деталями биографии, находят живой интерес высшего парижского общества. Ее характерная смесь из открыто выставляемой напоказ эротики, дальневосточной культуры и научного обрамления представлений действует убедительно и буквально за ночь делает ее знаменитой. Ее «регулярный дебют» состоялся 13 марта 1905 года в музее Гиме, частном музее восточного искусства, уже окончательно под псевдонимом Мата Хари.

Газета «La Vie Parisienne» («Парижская жизнь») так комментировала необычное событие: «Эти абсолютно подлинные брахманские танцы мадам Мата Хари выучила на Яве у лучших жриц Индии. Эти танцы хранятся в тайне. В глубине храмов за ними могут наблюдать только брахманы и девадаши. К нашей большой радости и к наслаждению для глаз Мата Хари станцевала для нас танцы принцессы и волшебного цветка, призыва Шивы и танец Субрамайен. На ней очень упрощенное одеяние баядеры; в конце, как апогей простоты, она стоит перед Шивой гордо и без покрывала лишь в трико телесного света, скрывающем наготу. Чтобы умилосердить бога, она представляет себя ему. Это очень впечатляюще, очень смело и очень целомудренно. Мата Хари голландка, шотландка и яванка одновременно. От северных рас у нее высокий рост, сильное тело, а на Яве, где она выросла, она приобрела гибкость пантеры, движения змеи. Добавьте ко всему этому огонь, зажженный Востоком в глазах его дочери, тогда вы получите представление о новой звезде, которая зажглась вчера вечером над Парижем». [2]

В одном лишь 1905 году Мата Хари больше тридцати раз танцует в эксклюзивных салонах Парижа и в домах знаменитых людей, среди которых барон Анри де Ротшильд и актриса Сесиль Сорель из «Комедии-Франсез». Она проводит шесть выступлений в «Трокадеро», еще одно в ревю-театре «Олимпия», ставшее центром притяжения парижского лета. Число частных приглашений и, правда, в большинстве своем, только краткосрочных ангажементов растет так быстро, что Мата Хари нанимает профессионального агента, Габриеля Астрюка. При его посредничестве она получает свой первый ангажемент за пределами Франции. В 1906 г. она танцует в Мадриде, где у нее начинается короткий роман с французским послом Жюлем Камбоном. Посол на ее процессе в 1917 году выступил одним из немногих свидетелей в ее защиту. Затем последовали выступления в Монте-Карло и в Вене, потом в Милане, вызвавшие интерес к исполнительнице восточных танцев уже во всей Европе. Мата Хари была на вершине своего успеха. На короткое время она стала одной из самых высокооплачиваемых танцовщиц в мире. Созданный не ею, но испытавший сильнейшее ее влияние «восточный кич» (Фред купферман) был тогда особенно в моде. Портреты Мата Хари появляются на почтовых открытках, пачках сигарет и скоро уже на жестяных банках с голландским печеньем. Даже совсем обедневший к тому времени ее отец издал в 1906 году в Амстердаме книгу «История жизни моей дочери и мои возражения ее бывшему супругу». Она продается очень хорошо — к большой выгоде Адама Зелле и к увеличению славы его дочки в Нидерландах.

Но таким же быстрым как взлет, оказался и спад славы. Мата Хари не удалось быть принятой ни на одну классическую европейскую сцену — ее выступления в Монте-Карло (1906, 1910) и в Милане (1912) были исключениями. Признанные режиссеры и композиторы тоже ею не заинтересовались. Рихард Штраус отклонил ее предложение выступить в роли Саломеи в Берлине, хотя она и утверждала, что «только я смогу станцевать Саломею». А кроме того, звезда восточных представлений столкнулась с конкуренцией. Молодые, более привлекательные, и главное, более талантливые танцовщицы, например, обучавшаяся в Берлине и Сан-Франциско канадка Мод Аллен, начинают наступать ей на пятки. Появившиеся в самом начале ее карьеры критические голоса теперь звучат все громче и больше. Они утверждают, что Мата Хари бесталанна, а ее дальневосточное искусство сплошное мошенничество. На некоторых критиков, например, на известного директора парижского театра она даже подает иск в суд за клевету. Судьи (после двухлетнего процесса!), наконец, принимают решение, что она создала нечто новое своими танцами, но ответчик-театрал отказывается выплатить ей компенсацию. 

Но главным недостатком Мата Хари оставались ее образ жизни, несерьезный, непостоянный, ее тяга к переменам и огромная расточительность, приводящая к вечной нехватке денег и, прежде всего, к постоянному поиску богатых и щедрых мужчин, готовых профинансировать ее роскошный стиль жизни. Так в ее жизни все большую роль начинает играть проституция. Она уже была многолетней содержанкой богатых мужчин в Париже, Амстердаме, Берлине и Мадриде, но ее расточительность и параноидальный страх бедности — несомненно, пришедший от детства и от неудачного брака — заставляют ее идти на все новые, обычно мимолетные сексуальные связи с мужчинами, которые могут щедро заплатить за них.

Когда разразилась Первая мировая война, Мата Хари была в Берлине. У нее там был зажиточный любовник-немец, помещик и гусарский лейтенант Альфред Киперт. Кроме того, ей предложили работу во второклассном театре в оперетте «Вор, укравший миллион». Но назначенная на начало сентября премьера была отменена. Запланированное возвращение во Францию через Швейцарию уже невозможно. Как и другие иностранцы, голландская подданная сначала не может получить разрешение на выезд из Германии, а с введением военного положения и на нее распространяются строгие ограничения, налагаемые на иностранцев. В Германии ее несколько раз арестовывают, как сообщала Мата Хари французским следователям, ее считали подозрительной как русскую и, следовательно — шпионку: — Полиция обращалась с иностранцами как со зверями. Наконец, в середине августа ей удалось выехать в нейтральные Нидерланды. Ее старый друг и покровитель барон Эдуард Ван дер Капеллен позаботился об ее материальном благополучии. Ее выступления в декабре 1914 года в Королевском театре Гааги, а затем в Арнхейме становятся даже небольшим сценическим успехом. Но тихая жизнь в нидерландской провинции не для нее. Несмотря на войну в Европе, она снова появляется в Париже, где поселяется в собственном доме (в Нелли), который подарил ей французский банкир и бывший любовник, и по-прежнему надеется на театральный успех.

Для космополитки Мата Хари начало войны стало катастрофой во всех отношениях. Конец «прекрасной эпохи» и вспыхнувший национализм имели печальные последствия для ее экстравагантного стиля. Внезапно отошло в прошлое все, к чему она привыкла — легкие и неконтролируемые путешествия, частые переезды и пребывания в дорогих отелях, а также то, что полиция раньше очень редко интересовалась личностью ее часто менявшихся сексуальных партнеров. Воюющие (а часто и нейтральные) страны запретили почти все путешествия, ввели ограничения почти во всех общественных и личных сферах жизни, и требовали от своих подданных безусловной лояльности.

Первая действительно тотальная война в европейской истории велась не только на многочисленных полях сражений. И на так называемых «внутренних фронтах» и особенно в головах людей она принимает новые формы массовой мобилизации и оказания влияния. Правительственная пропаганда и манипуляция становятся повседневным явлением на войне, как и постоянное расширение прав государственных органов, особенно осуществляемых ими контроля и цензуры. Несмотря на провозглашенные в начале войны в Германии Burgfrieden («гражданское согласие») и во Франции Union Sacree («священный союз») между всеми парламентскими партиями, общественными организациями и союзами, недоверие к предполагаемым врагам государства и к социальным аутсайдерам очень велико. И чем больше потерь приносит затянувшаяся война, чем призрачнее шансы на скорую победу, тем сильнее это недоверие. Особенно разрушительную роль в массовом сознании начинают играть так называемые шпионы и предатели.

Уже в первые дни войны во всех проводящих мобилизацию странах происходят беспрецедентные и массовые выступления против иностранцев и против лиц, считающихся ненадежными для нации. Иногда опасно даже говорить с чужеземным акцентом. Погромы, поджоги и единичные случаи судов Линча происходят прямо на глазах у полиции. Потому власти требуют интернировать всех проживающих в стране «враждебных иностранцев». Ипподромы (в Берлине), удаленные поселения (остров Мэн) и стадионы (в Париже) превращаются в места массового пребывания иностранцев из враждебных государств; многие из этих лагерей просуществуют всю войну. Быстрое введение осадного или военного положения правительствами с предоставлением полицейским органам широчайших полномочий приводит сначала к временному успокоению внутренней ситуации. Одновременно в населении этих стран возрастает чувство мнимой или постоянной опасности для внутренней безопасности. Большое значение имели при этом «представления о конспиративной войне» (Гундула Бафендамм), то есть рассказы о том, что то или иное событие на войне было результатом шпионажа или измены. Мата Хари была не первой публичной жертвой этих конспиративных фантазий и страхов, и она не будет последней.

Распространившуюся по всем ведущим войну странам шпиономанию никак нельзя назвать плодом Первой мировой войны. Еще в довоенное время, прежде всего, радикальные правые политические силы во Франции («Французское действие») пытались (тогда еще безуспешно) представить проживавших там иностранцев как потенциальных шпионов, а их предприятия — как резидентуры. Журналист Леон Додэ в августе 1914 года возобновил свою резко направленную против Германии полемику и добился заметного «успеха». И серьезные газеты как Paris-Midi и L?Echo de Paris тоже включились в кампанию против немецких шпионов. Для Додэ атаки регулярной немецкой армии на фронте и действия оперирующих в тылу у французов немецких шпионов — две стороны одной медали, которые лишь вместе взятые образуют картину «тотальной войны». В 1915 г. Додэ основывает La Ligue pour la guerre d?appui («Лигу содействия войне»). Ее члены обязуются сообщать властям о любом подозрительном поведении своих сограждан (смена мест жительства, поездки). И хотя большинство французов отмахивается от его предложений, как от пропаганды, а праворадикальное «Французское действие» не может представлять собой всю картину французской военной прессы, тем не менее экстремистский лексикон Додэ и его враждебные к иностранцам мысли порой играют роль катализатора для увеличения общественной поддержки распространявшихся фантазий о шпионах и заговорах.

Радикальная агитация Додэ направлена не только против вражеских шпионов и их помощников во Франции. К его заслугам можно отнести и уход в отставку либерального министра внутренних дел Луи-Жан Мальви, ставшего в августе 1914 года одним из архитекторов «Священного союза». Французские правые проводят беспрецедентную кампанию ненависти и клеветы против радикального социалиста Мальви, что вынудило его уйти в отставку в августе 1917 года. В 1918 году Верховный суд приговорил его к пяти годам ссылки за серьезные служебные ошибки, причинившие вред внутренней безопасности. Еще один радикальный социалист, довоенный премьер-министр Жозеф Кайо, в 1911-1912 годах сторонник проведения миролюбивой политики по отношению к кайзеровской Германии, был вынужден после войны держать ответ перед политическим судом Сената за предполагаемые контакты с противником. Следствие против Кайо вел в 1920 году судебный следователь третьего парижского военного суда Пьер Бушардон, который вел расследование и по делу Мата Хари.

Разросшаяся в Европе шпионская истерия получила особый акцент в связи с подозрениями, выдвигавшимися против женщин. В Великобритании не в последнюю очередь именно писатели, посвятившие себя жанру шпионского романа, стали раздувать представление о немецких нянях, медсестрах, официантках и школьницах, добровольно после 1914 года начавших служить кайзеру. Но и в Германии страх перед женщинами-шпионками был велик. Один сотрудник германской разведки по имени Феликс Гросс хвастал в своих мемуарах, что его организация с 1914 по 1917 годы внесла в свои досье имена многочисленных русских шпионок, среди них две великие княжны, 14 принцесс, 17 графинь и многие другие дамы из русского дворянства, а также жены министров, послов и ученых. К этому, несомненно, добавился и сексуальный элемент «шпионки-соблазнительницы» (Джули Уилрайт): загадочная иностранка, расчетливая куртизанка как образ, противопоставляемый жертвующей собой супруге и верной солдатской невесте. Уже в 1909 году майор Джеймс Эдмондс, отвечавший за контрразведку в британском Военном министерстве, указывал в одном внутреннем документе на то обстоятельство, что «использование со стороны немцев женщин для получения разведывательной информации очень велико», и что немцы массово пользуются «горизонтальными профессионалками» (т.е. проститутками).[3]

Зато первый руководитель британской Секретной Службы (позднее МИ 5) сэр Вернер Келл, организация которого во время получала в среднем по 300 сообщений в день от бравых земляков, доносивших на подозрительные «немецкие шпионские действия», в том числе достаточно часто и на женщин, относит особую склонность женщин к шпионажу полностью к писательским фантазиям:

— Женщины не способны быть профессиональными сотрудниками разведывательных служб. (…) Они могут быть лишь успешными наводчиками, знающими нужных людей, вербовщицами или обучать агентов в не связанных с техникой вопросах. Правда, книга Вернона Келла (Intelligence in War. Lecture Notes) вышла уже в 1934 г. [4]

Голландец Оресте Пинто, который в Первую мировую войну был французским агентом, а во Вторую стал известным контрразведчиком, написавшим после войны интересные работы о шпионаже, тоже очень низко оценивал в книге „Spycatcher Omnibus“ (1952) эффективность женщин как агентов и шпионов, за одним исключением: — Жизнь в чрезвычайно тяжелой психологической ситуации часто приводит к тому, что женщина-шпионка поддается своим чувствам. (…) Мужчина с самообладанием никогда не позволит своему сексуальному поведению оказывать влияние на работу, которую он выполняет. Он может заниматься сексуальными авантюрами, но не будет подчиняться своим эмоциям. Среди женщин только проститутки могут вести себя так, но проституткам доверять нельзя. Потому из них никогда не выйдет надежных агентов. Женщины могут влюбиться именно в тех мужчин, за которыми они шпионят, таким образом, они переходят на сторону врага и уносят с собой всю информацию, полученную ими для решения их задач (…) Женщины уже по самой своей природе не пригодны к шпионажу. [5]

Во время Первой мировой войны разведывательная организация в Париже, в которую входил Пинто, «Второе бюро», пришло в случае Мата Хари к совершенно иной оценке, которая и определила ее судьбу: и куртизанка, занявшаяся шпионажем, может быть очень эффективной агенткой на службе иноземной державы.

В начале декабря 1915 года Мата Хари покинула свою нидерландскую родину чтобы отправиться во Францию единственно возможным и очень сложным морским путем через Англию и Испанию. Британские власти, которым она 3 декабря в Фолкстоне заявляет, что собирается посетить Францию для решения своих личных вопросов, были совершенно не удовлетворены ее противоречивыми ответами. Она получила разрешение на продолжение поездки, но одновременно полиция заявляет, что при следующей попытке «мадам Зелле» не получит «разрешения на въезд в Соединенное королевство». Это был первый раз, когда власти воюющей страны официально обратили внимание на Мата Хари, за ним последуют другие.

Во время своего пребывания в Париже Мата Хари с сожалением заметила, что война изменила город и людей. Пусть вокруг было полно вернувшихся в отпуск с фронта офицеров, жаждущих наслаждений и готовых заплатить за быстрые любовные приключения, но о продолжении карьеры танцовщицы ей нельзя было и мечтать. Французская полиция обращает на нее внимание как на «подозрительную бельгийку» (!), но посланные по ее следу сыщики приходят к выводу, что когда-то всемирно известная танцовщица и бонвианка ведет тут «обычную мелкобуржуазную жизнь». Разочарованная Мата Хари уже в конце декабря возвращается в Гаагу.

24 мая 1916 года она отправляется в свое второе за время войны путешествие в Париж. Теперь ее маршрут проходил через Виго и Мадрид, где она несколько дней прожила в фешенебельном отеле «Ритц». По всей видимости она уже тогда была «шпионкой Германского рейха», как утверждал французский обвинитель на ее процессе в 1917 году. В апреле Мата Хари познакомилась в Гааге с немецким консулом в Нидерландах Карлом Крамером, который, как выяснилось позднее, сотрудничал с секретной службой полковника Вальтера Николаи. Мата Хари сама признала, что Крамер предложил ей оплатить ее долги, он сразу дал ей аванс в 20 тысяч франков. За это ей нужно было продолжить свою предшествующую жизнь: — Путешествуйте, привозите нам новости! Якобы она уже в это время — в любом случае, так предполагало обвинение — получила свой кодовый номер Н-21. Возможно, Мата Хари еще не поняла значение своего соглашения с Крамером, тем более что немецкий консул не потребовал от нее ничего нового. Напротив: она привыкла, что ее постоянно финансировали богатые мужчины и к ее талантам, несомненно, относилось умение вести беседы и рассказывать истории — или, при необходимости, их выдумывать.

Путешествие Мата Хари через Испанию в Париж вызвало подозрения Второго бюро, которое с 1914 года отвечало во Франции за разведку и контрразведку. Его руководитель с 1915 года капитан Жорж Ладу, пишущий на военные темы журналист и издатель газеты “Радикал”, бывший выпускник военной академии Сен-Сир, кроме всего прочего — протеже главнокомандующего генерала Фоша. Второе бюро в то время, как и большинство секретных служб в начале своего существования представляло собой странное, временами забавное, почти любительское учреждение. Почетные агенты из различных слоев общества, среди них немало художников и актеров, затем профессиональные военные и полицейские смешались в нем как в калейдоскопе, сам их шеф — полный фантазий и не без тщеславия, очевидно ожидающий большого признания, как своей персоны, так и возглавляемой им этой новой и дорогостоящей организации. 

Ладу направляет для слежки за Мата Хари двух своих агентов. Те наблюдают за ней несколько месяцев подряд и днем и ночью. Составленное на основе их донесений досье регистрирует почти всех ее посетителей с 18 июня 1916 года по 13 января 1917 года, ее телефонные звонки, всех, с кем она переписывалась, покупки и поездки. Так у Второго бюро появляется портрет проститутки или бонвианки с международным флером, живущей, несмотря на войну, на широкую ногу и вращающуюся почти исключительно среди офицеров. Предъявленное на процессе описание ее передвижений и встреч называет в числе гостей Мата Хари в августе 1916 года среди прочего: французского лейтенанта “около тридцати лет, в пехотном мундире”, барона Роберта (Анри) де Маргери, двух ирландских офицеров Джеймса Планкетта и Эдвина Сесила О`Браейна, “двадцатилетнего ирландского офицера”. Джеймса Стюарта Фернье, бельгийского генерала Баумгартена и “одного британского капитана”. Когда на процессе ее спросили, почему она общалась почти исключительно с военными, которые могли давать ей сведения о перемещениях войск и военных планах, Мата Хари с потрясающеой откровенностью ответила: — Я люблю офицеров. Я любила их всю жизнь. Я лучше буду любовницей бедного офицера, чем богатого банкира. Мое самое большое наслаждение — спать с ними, не думая о деньгах. Еще я люблю сравнивать разные нации. Кроме того, все эти господа заботились обо мне, и я говорила им “да” от всего сердца. Они уходили от меня удовлетворенными, ничего не говоря мне о войне. [6]

Конечно, это не вся правда. Еще больше, чем бедного офицера, любила Мата Хари офицера богатого, гарантировавшего ей безоблачное будущее. Но настоящая шпионка, знакомящаяся с военными ради получения информации о текущем положении на фронте, о военных планах или даже о настроениях на фронте, поступала бы совсем по-другому. Она не позволила бы, чтобы любовные приключения мешали ее профессиональной деятельности и вообще поставили бы ее под сомнение. Большую любовь Мата Хари зовут Владимир (Вадим) Маслов, с которым она впервые встретилась в конце июля 1916 года. Ему был 21 год. Он был красивым и сильным капитаном особого полка российской армии, участвовавшего в битве при Шампани. Во время второй их встречи всего через несколько дней после первой, “Вадим” уже тяжело ранен и направляется в лазарет. После немецкой газовой атаки он ослеп на левый глаз, и у него повреждены легкие. Для выздоровления его направили в клинику в Виттель у подножия Вогезских гор. Мата Хари безуспешно пыталась добиться у ряда высокопоставленных чиновников разрешения на поездку к “Вадиму” в клинику, находящуюся в запретном военном районе. 

На это время припадает и ее первая встреча с Жоржем Ладу. Мата Хари надеялась, что он поможет ей с пропуском в Виттель. Шеф Второго бюро позднее опишет свою встречу с ней в мемуарах (“Les chasseurs d’espions: comme j’ai fait arreter Mata Hari”). Мата Хари — согласно Ладу — откровенно признала свое сотрудничество с немецкой разведкой еще в начале их разговора, что имело вид такого свободного диалога между шпионкой и контрразведчиком:

Мата Хари: «Эта идиотская игра должна, наконец, закончиться. Или я опасна и вы должны выслать меня из Франции, или я просто милая, безопасная женщина, которая, оттанцевав всю зиму, хочет пожить в спокойствии.»

Ладу спросил ее, не хочет ли она сослужить Франции “большую службу”. 

Мата Хари: «Об этом я никогда не думала.»

Ладу: «Вы, конечно, очень дороги.»

Мата Хари: «Вы можете исходить из этого.»

Ладу: «Как вы думаете, сколько стоит такая работа?»

Мата Хари: «Очень много или совсем ничего.»

Ладу: «Подумайте об этом. Посмотрите, сможете ли вы что-то сделать для нас. Я дам вампропуск в Виттель. Только обещайте мне не соблазнять французских офицеров. (… ) Какое бы решение вы не приняли, как только примете его, посетите меня снова.» [7]

Что бы ни думать о представленном Ладу в своих вышедших в 1932 году воспоминаниях, несомненно, написанных во многом ради самооправдания, описании этой странной беседы, ясно, что эта встреча во Втором бюро в августе 1916 года — по крайней мере, с точки зрения самой Мата Хари — стала фундаментом для ее дальнейшей карьеры официально признанной французской разведкой немецко-французской “двойной шпионки”. И получение желаемого пропуска она тоже восприняла как подтверждение того, что она теперь работает “на Францию”. Нет документов о том, что обсуждалось этими двумя людьми, чьи черты характера в разных описаниях и биографиях показывают немало сходства, на этой и последующей встречах. Решающим стимулом для Мата Хари послужить французской стороне была хроническая нужда в деньгах и расплывчатая надежда избавиться, хотя бы частично, от своих долгов с помощью французской разведки. Ладу позднее называл сумму в один миллион франков, которую Мата Хари после поездки в Виттель потребовала от него для ее будущей шпионской деятельности. За это Мата Хари даже предложила встретиться со старшим сыном Кайзера, кронпринцем Вильгельмом, в его штабе (Группа армий Германский Кронпринц) в Стенэ (к юго-востоку от Седана): — Я уже была его любовницей и, стоит мне захотеть, я всегда смогу его увидеть. Упоминание Ладу о связи Мата Хари с сыном германского Кайзера является, как нетрудно догадаться, его выдумкой постфактум. Мата Хари не была знакома с немецким кронпринцем, и, насколько известно, никогда не была в сексуальных связях ни с одним членом германского императорского дома. Но и она на процессе подтвердила, что запрашивала один миллион франков. Ладу, конечно, не откликнулся на это из ряда вон выходящее финансовое требование, но и не отверг его сразу, зато призвал Мата Хари: — Поезжайте в Бельгию. Вы получите 25 тысяч франков за каждого изобличенного агента противника. 

Шеф Второго бюро объяснял потом то, что он так просто отпустил Мата Хари, тем, что он хотел подготовить для подозреваемой ловушку; он-де видел в ней всегда лишь «добровольную помощницу», но никак не действующую для Франции “разведчицу”. Но во всяком случае Ладу в конце следующей их встречи 20 сентября передал ей список имен контактных лиц в оккупированной немцами Бельгии, работающих на Францию, и он же обучил ее обращению с симпатическими чернилами. И то, и другое — очень необычно для поведения профессионального охотника за шпионами, который якобы с самого начала был убежден в правильности своих подозрений в адрес этой “шпионящей для Германии бонвианки”, как он неоднократно подчеркивал впоследствии. По совету Ладу, Мата Хари должна была вначале вернуться в Гаагу, чтобы подождать новых инструкций из Второго бюро. 

Последовавшие за этим месяцы стали решающими для дальнейшей судьбы реальной или самозваной “двойной шпионки”. Так как Мата Хари не получила никаких конкретных шпионских заданий ни от немцев, ни от французов, она сама проявила инициативу, делая то, что она делала всегда — и с большим успехом. Она начала встречаться с известными и влиятельными мужчинами — или с теми, которых считает таковыми. Ее важнейшее новое открытие — военный атташе немецкого посольства в Мадриде майор Арнольд фон Калле, который помимо обычных дипломатических сплетен и уже известных международных слухов сообщил ей о прибытии подводных лодок и об отсылке немецких и турецких офицеров на контролируемый французами марокканский берег. Задание офицеров — спровоцировать восстание местного населения против колониальной администрации. Мата Хари считает эту информацию настолько важной, что немедленно информирует об этом Ладу. В ответ майор фон Калле узнает от Мата Хари о том, как страдает население Парижа от тягот войны и о том, что боевой дух французских войск на третьем году войны никак нельзя назвать лучшим. Начальнику немецкой разведки в нейтральной Испании эти сведения, как признала Мата Хари на процессе, обошлись в 3500 песет (около 3000 франков). Но Калле мог почерпнуть такие же знания из репортажей корреспондентов испанских газет. В это же время Мата Хари завязывает любовную аферу с военным атташе Франции полковником Жозефом Денвинем, который отвечает за французскую разведку в Испании. Его она тоже информирует о шпионских операциях фон Калле. Денвинь высоко оценил ее сведения и переслал в Париж доклад на семнадцати страницах, не раскрывая свой источник. Оба господина знают друг друга и прекрасно друг друга понимают. 

Самостоятельное и решительное появление Мата Хари в Мадриде в конце осени 1916 года и факт, что она переносит информацию одновременно от постели к постели укрепляют в разведывательных кругах укоренившееся представление о ней как о “шпионящей куртизанке”. Они явно замечают в этом случае воспринимаемую ими как некий симбиоз связь сексуальности и предательства. Несмотря на жалкое содержание обмениваемой информации у них в головах доминирует образ не знающей угрызений совести, отчаянной и готовой на все шпионки. Миф Мата Хари окончательно вытеснил реальную личность. При этом на задний план почти полностью отошли другие обстоятельства этих странных событий в Мадриде: присутствие другой шпионки Второго бюро в этом городе, которая в одно время с Мата Хари успешно действует в качестве двойного агента и в немецком списке значится под кодом S-32. Но в отличие от Мата Хари происходящая из Лотарингии Марта Рише (она же Марта Ришар, урожденная Бетенфельд) получила от Ладу официальное поручение: она искала и нашла доступ к военно-морскому атташе немецкого посольства Гансу фон Крону. Фон Крон не только информировал ее о передвижении действующих в Средиземном море немецких подводных лодок, он даже сообщил ей немецкий шифр для радиопереговоров между Берлином и Мадридом. Такой же код, который к этому времени уже был удачно вскрыт британской секретной службой, использовал майор фон Калле для своих телеграмм в Гаагу, чтобы потребовать денег и инструкции для агента Н-21. Мата Хари не догадывается, что ее постоянные просьбы к спонсорам в Нидерландах — консулу Крамеру и барону Ван Капеллену — немедленно пересвести деньги в Гаагу ее домоправительнице Анне Линтьенс, постоянно прочитываются Вторым бюро в Париже и систематически интерпретируются не в ее пользу. На ее процессе обвинитель Морне даже утверждал, что имя домоправительницы всего лишь кодовый псевдоним немецкого консула и разведчика Крамера. 

Положение Мата Хари становится опаснее с каждым днем. Ее проявляемая в течение всей жизни склонность смешивать факты и фантазии, постоянно корректировать свой настоящий возраст и придумывать себе разные биографии вызывают у властей все больше подозрений. Во время недобровольной остановки в Англии — пассажирский пароход “Голландия”, идущий в Амстердам, был задержан британским флотом и отведен в гавань Фалмут — английские полицейские заподозрили ее в том. что она на самом деле разыскиваемая немецкая шпионка Клара Бендикс. Только с большим трудом после двух недель в лондонском следственном изоляторе ей с помощью голландских дипломатов удалось доказать, что она на самом деле “Миссис Зелле Маклеод”(!). Удивленным сыщикам из Скотленд-ярда Мата Хари помимо прочего открыла, что она на самом деле французская шпионка, работающая на Ладу и его Второе бюро. На запросы Скотленд-ярда и нидерландского посольства в Лондоне Ладу дал отрицательный ответ — арестованная Мата Хари не имеет никакого отношения к возглавляемой им секретной службе. Напротив, он недвусмысленно подчеркивает, что считает эту даму немецкой шпионкой. На вежливом языке нидерландских дипломатов этот судьбоносный для Мата Хари пассаж звучит так: — (… ) полученные официальными путями сообщения из Парижа дают основание предполагать, что миссис Маклеод действительно занимается тем, что (французской) полицией рассматривается как нежелательное занятие. [8] В первый раз Мата Хари не получила разрешения от англичан на выезд в Нидерланды, но зато она может — вероятно, с особого согласия Второго бюро — отправиться назад в Испанию. После официального дистанцирования Ладу от своей ”двойной шпионки” ее дальнейшая судьба кажется предопределенной, а арест (который может произойти только на французской земле) становится лишь вопросом времени. 

Нельзя не отметить, что Мата Хари постоянно игнорировала многочисленные предупреждения во время своего возвращения — в начале декабря 1916 года из Англии в Испанию, а затем 2 января 1917 года на поезде из Испании во Францию. Конечно, она не знает о содержании послания Ладу Скотленд-ярду, где он отрекается от нее, но ведь обстоятельства ее почти насильственного возвращения должны были заставить ее задуматься, как и намеки ее друзей -испанцев, что за нею повсюду следит агент Второго бюро. Полная надежд на то, что ее удачная агентурная работа в Мадриде очень впечатлила начальника французской разведки, и доверяя бесчисленным высокопоставленным французским знакомым и любовникам, всегда помогавшим ей в трудных ситуациях, Мата Хари 3 января возвратилась в Париж. Но тут она и попала в западню, из которой не было выхода. 13 февраля 1917 года она была арестована в отеле на Елисейских полях и обвинена в “шпионаже и сотрудничестве с разведкой противника”, “в целях поддержки его (военных) операций”. Арест “шпионящей куртизанки” сразу же стал считаться большим успехом полиции, и с политической точки зрения, он, по меньшей мере, временно, оказался очень полезным для правительства. 

С зимы 1916/17 гг. военное и экономическое положение, и, в первую очередь, настроения в стране драматично ухудшились. Весной французская армия оказалась в тяжелейшем кризисе. Ни оборонительные сражения у Вердена с 1915 года с их огромными потерями, ни британские и французские наступления на Сомме не принесли желаемого существенного улучшения для французских военных перспектив. Неподготовленное наступление на Шмен-де-Дам окончилось неудачей. Командующему генералу Робберу Нивеллю не удалось прорвать немецкие оборонительные линии и избежать битвы на истощение. В связи с гигантскими потерями в апреле 1917 года начинаются мятежи в регулярных французских частях, которые быстро распространяются. Лишь отставка Нивелля в середине мая и подавление бунтов (драконовскими методами военных трибуналов) сменившим его Филиппом Петэном консолидировали ситуацию и настроение в армии. Но бурлило и мирное население. Постоянный продовольственный кризис и галопирующая инфляция привели в Париже, а затем и в других местах, к первым забастовкам в январе 1917 года, которые через несколько месяцев переросли уже в целое забастовочное движение, перекинувшееся и на предприятия военной промышленности. В лагере французских правых и консервативной буржуазии распространяется мнение, что за кампанией неподчинения в армии и забастовками парижских рабочих стоит систематически направляемое иностранными агентами движение. Конспиративные предположения и фантазии получили новый толчок, как непреходящий страх перед иностранными шпионами и внутренними предателями. 

На фоне этих событий и в связи с раздуваемыми прессой сенсационными историями, создававшими атмосферу ненависти к иностранцам, Мата Хари вряд ли могла рассчитывать на честный суд. Но получилось еще хуже. Адвокат Мата Хари мэтр Эдуард Клюнэ, ее бывший поклонник, был прекрасным специалистом по международному праву, но не имел опыта процессов, связанных с военными преступлениями. Так что честолюбивому судебному следователю Пьеру Бушардону оказалось легко запутать обвиняемую во множестве свидетельствующих против нее противоречий, и таким путем значительно расширить и укрепить скудную поначалу обвинительную базу. Жорж Ладу, единственный человек, который мог бы дать подлинно экспертные показания, предпочел молчать как о своих договоренностях с этой “двойной шпионкой”, так и о вполне банальных результатах ее шпионской деятельности. На в общей сложности 14 допросах Мата Хари, которые провел Бушардон между февралем и июнем 1917 года, все время речь шла о деньгах, которые она требовала, просила, в которых ей отказывали или ей переводили — в общем, о деньгах, якобы полученных от немецкой стороны за агентурную работу. 

Это было самым слабым местом у Мата Хари, потому что она никогда не задумывалась о происхождении поступавших ей денег. Часто ее наивность не знала границ. Майор Калле однажды затребовал для нее из Берлина десять тысяч франков, сообщила она следователю, но на самом деле заплатил ей всего 3500 песет, но это был ее гонорар за предоставленные ему “нежности”. Наконец, она подтвердила получение двадцати тысяч франков от консула Крамера в Гааге, предназначенных для оплаты ее поездок и получения ”полезной информации”; но с другой стороны немцы в августе 1914 года конфисковали в Берлине все ее меховые шубы. Они стоили как раз двадцать тысяч франков, так что в результате просто была восстановлена справедливость. После 14 допросов Бушардон уже был убежден, что случай Мата Хари, как он заметил, является недвусмысленным, практически она взята с поличным (“in flagrante delicto”). В этом случае приговор военного суда мог быть только одним. 

Процесс Мата Хари начался 24 июля 1917 года и проходил, как и все французские военные суды, за закрытыми для публики дверями. И в парижской прессе появилось лишь одно короткое сообщение об открытии процесса против ”шпионки, танцовщицы Мата Хари (… ), которую обвиняют в сотрудничестве с врагом”. Шесть судей военного трибунала принадлежали к разным родам войск. Защитник мэтр Клюнэ безуспешно пытается найти свидетелей для защиты. Только два ее бывших любовника, посол Жюль Камбон и высокопоставленный чиновник министерства иностранных дел Анри де Маргери, нашли в себе мужество, чтобы лично высказаться в пользу обвиняемой. Бывший военный министр генерал Адольф-Пьер Мессими, который тоже был в любовной связи с Мата Хари , сообщил суду в письменном виде, что”она (Мата Хари) не выманивала у него никакой (военной или политической) информации и не пыталась этого делать” [10]. Но свидетельство Мессими не имело значения, потому что председательствующий судья Альбер Сомпру отказался назвать имя генерала. 

 Мата Хари не нашла способа убедить суд в ее невиновности. Она безуспешно настаивала на том, что ее контакты с немцами были лишь любовными, но не могла развязать противоречия в ее показаниях об этих краткосрочных, но хорошо просчитанных и принесших материальную выгоду встречах. Как “международная женщина” — так назвала себя обвиняемая в одном из выступлений — она не обязана быть лояльной Франции, и она может иметь друзей и в тех странах, с которыми Франция ведет войну. Для консервативных судей военного трибунала такое заявление представляется просто ужасным перед лицом борьбы, которую Франция ведет за само свое сущестование как нации. При оценке свидетельских показаний обвинитель Андре Морне умело приплел это замечание, чтобы еще более очернить обвиняемую. Одновременно характеристика, данная ей Морне, в наиболее открытом виде иллюстрирует тот упрек, который предъявило французское общество времен войны женщине, инстинктивно сопротивлявшейся «новому моральному порядку» (Джули Уилрайт) этого общества: — “Эта г-жа Зелле выступает против нас как одна из тех международных женщин (… ), которые стали для нас опасными с началом войны. Легкость, с которой она может общаться на нескольких языках, особенно на французском, ее многочисленные любовные связи, ее изощренное коварство, ее смелое поведение, ее примечательный ум, ее врожденная или приобретенная аморальность — все это делало ее подозрительной. [11]

Несомненно, да, подозрительной, но виновной ли? Несмотря на все смягчающие обстоятельства и оправдательные свидетельства для обвинителя Морне ясно, что Мата Хари нанесла “неописуеый вред”. Но как измерить этот вред? Один из участвовавших в процессе военных судей после войны попытался подбить баланс этого вреда — с явно спекулятивным результатом. В письме к автору книги “Les Espionnes a Paris” (1922) Эмилю Массару капитан жандармерии Жан Шатен через пять лет после процесса заявлял: — Я опираюсь на доказательства, которые были у меня на руках, и на признание этой грязной шпионки, когда утверждаю, что, возможно, пятьдесят тысяч детей нашей родины на ее совести, не считая тех, кто находился на борту судов, потопленных в Средиземном море, несомненно, благодаря информации, переданной Н-21. [12]

Но ни предъявленные обвинением улики, ни показатели свидетелей, ни путаные “признания” Мата Хари о том, что она передавала немецкой стороне лишь “не имеющую ценности информацию” не позволяет сделать такой вывод. Однако и для всех прочих судей виновность обвиняемой не подлежит сомнению. Большинство ответило положительно на все восемь вопросов о предполагаемой шпионской деятельности Мата Хари “ради пользы вражеских операций”. Лишь один судья дал ответ ”нет” на три пункта обвинения, но, в конце концов, и он согласился со смертной казнью. 

Жизнь Мата Хари окончилась ранним утром 15 октября 1917 года на стрельбище крепости Венсан в Париже. Безуспешно ее адвокат подавал аппеляцию, а затем просил лично президента Пуанкаре о помиловании. Во время ужасной войны и на фоне массовой смерти тысяч французских солдат смерть одной иностранной шпионки для Пуанкаре вполне приемлема, потому он отклонил прошение. Парижские газеты с удовлетворением писали о победе французского правосудия. «Le Goulois» комментировала казнь “продажной шпионки, заплатившей за свою вину перед обществом”, указывая одновременно на казни других женщин-шпионок и иностранок в Венсане, Лионе, Марселе, Гренобле и Бельфоре. Это знак настоящего равноправия мужчин и женщин: женщины “заслуживают того, чтобы выполнять равную с мужчинами работу и получать такое же равное наказание”. [13]

Ни обстоятельства процесса, ни драматический конец Мата Хари не объясняют появление и даже всемирное распространение мифа о “великой шпионке” и зловещей “роковой женщине”. Объяснением не могут служить и легенды, пущенные в оборот сразу после казни, а затем отраженные в биографиях и свидетельствах очевидцев, о соблазнительной танцовщице,  расчетливой кокотке и шпионке- интриганке, способствовавшие этому мифу. В первую очередь причиной мифа стали события войны и ярко выраженная тяга людей сводить непонятные и сомнительные обстоятельства к “конспиративному толкованию и рассказам о военных событиях” (Гундула Бафендамм). Что отличает дело Мата Хари от десятков других похожих случаев шпионажа или подозрений в нем, то это быстрое превращение его в инструмент пропаганды и у немцев, и у союзников. Уже 16 октября телеграфное бюро Вольфа в своем сообщении о казни Мата Хари обвинило французов (и тем самым — всех союзников) в двойной морали, напомнив о протестах и выступлениях, организованных в свое время правительствами Антанты в своих странах и среди общественности нейтральных стран против казни немцами английской монахини и медсестры Эдит Кэвелл в октябре 1915 года в оккупированной Бельгии. Кэвелл (действительно помогавшая бегству английских солдат из плена и входившая в группу бельгийского сопротивления) тоже была обвинена в шпионаже и приговорена к смерти. Допускаемая тут (и абсурдная) параллель между двумя случаями на всю войну стала играть большую роль в пропаганде обеих враждующих сторон, а также и в нейтральной прессе: с одной стороны — мужественная мученица и популярная героиня сопротивления, борец за дело союзников, а с другой — невиновная, возможно, несколько наивная артистка, ставшая жертвой французской юстиции ради удовлетворения кровожадной общественности. На роль немецкой героини Мата Хари никак не подходила, но зато вполне устраивала немцев, чтобы вызывать сомнения в якобы более высокой морали стран Антанты.  

После войны образы и интерпретации времен войны зажили собственной жизнью, и история Мата Хари стала сюжетом бесчисленных романов и фильмов (среди прочих, с Марлен Дитрих, Гретой Гарбо и Жанной Моро). Правильная шпионка, как указывала книга “История нравов времен Первой мировой войны”, вышедшая под редакцией Магнуса Хиршфельда в 1929 году, это тип, “культивированный в Голливуде в 20-х годах как”женщина-вамп”,  до дрожи холодная, эгоистичная, склонная к коварным интригам, тип, который видит в мужчине не человека, а лишь объект эксплуатации, и, тем не менее или именно поэтому притягивает их к себе с демонической силой”. [14] С исторической личностью этот культовый персонаж из кино имеет очень мало общего, зато куда больше — с той ”эротической шпионкой” Мата Хари, которую создали секретные службы разных стран и, наконец, осудила на смерть французская военная юстиция. 

Примечания

[1] Цитируется по Ostrovsky, Eye of Dawn, стр. 116

[2] La Vie Parisienne 18. 3. 1905, цит. в Kupferman Mata Hari, стр. 26

[3] Цит. в Wheelwright, The fatal lover, стр. 41

[4] Там же, стр. 6. 

[5] Pinto, The spycatcher omnibus, стр. 308

[6] Допрос от 5. 5. 1915, цит. в Kupferman, Mata Hari; стр. 62

[7] Ladoux, Les chasseurs d?espions, стр. 233

[8] Цит. в Wheelwright, The fatal lover, стр. 61

[9] Bouchardon, Souvenirs, стр. 311

[10] Цит. в Wheelwright, The fatal lover, стр. 88

[11] Там же, стр. 90

[12] Цит. в Kupferman, Mata Hari; стр. 107

[13] Wheelwright, The fatal lover, cтр. 88

[14] Die Sittengeschichte des Ersten Weltkrieges, стр. 387

Литература

  • Gundula Bavendamm, Spionage und Verrat. Konspirative Kriegserz?hlungen und franz?siche Innenpolitik, 1914-1917, Essen, 2003
  • Pierre Bouchardon, Souvenirs, Paris 1953
  • Massimo Grillandi, Mata Hari; Mailand 1982
  • Charles S. Heymans, La vraie Mata Hari. Courtisane et espionne, Paris, 1930
  • Phillip Knightley, The Second Oldest Profession. The spy as bureaucrat, patriot, fantasist and whore, London 1986
  • Fred Kupferman, Mata Hari. Tr?ume und L?gen, Berlin 1992 (frz. Ausgabe: Paris, 1982)
  • George Ladoux, Les chasseurs d’espions: comme j’ai fait arreter Mata Hari, Paris 1932
  • Erika Ostrovsky, Eye of Dawn. The Rise and Fall of Mata Hari, New York, 1978
  • Oreste Pinto, The spycatcher omnibus. The spy and counter-spy advenutures of Lt.-Col. Oreste Pinto, London 1969
  • Magnus Hirschfeld/Andreas Gaspar (Hrsg. ), Die Sittengeschichte des Ersten Weltkrieges, 1929, Neudruck Hanau 1965
  • Leon Schirman, L’Affare Mata Hari. Enquete sur une machination, Paris 1994
  • Sam Waagenaar, The Murder of Mata Hari, London 1964
  • Julie Wheelwright, The fatal lover. Mata Hari and the myth of women in espionage, London 1992

Agentura.ru 2022

Дмитрий Тарасов. Большая игра

В документальном обзоре под условным названием «Большая игра» рассказывается о проведенных советской контрразведкой в годы Великой Отечественной войны радиоиграх с противником в целях парализации подрывной деятельности разведывательных органов фашистской Германии против СССР и оказания помощи Советской Армии на фронтах войны.

Художественно-документальный очерк «Памятная дуэль» дает читателю представление о процессе организации радиоигр, о механизме раскрытия этой работы. Персонажи очерка — реальные лица, однако подлинные фамилии большинства из них заменены вымышленными. Очерк написан по материалам из различных дел и личным воспоминаниям автора, с допуском творческого вымысла, не в ущерб документальности.

Автор обзора и очерка Тарасов Д.П.— Почетный сотрудник госбезопасности, полковник в отставке, является непосредственным участником описываемых событий и одним из организаторов «Большой игры».

Предназначается для массового читателя.

Содержание

Agentura.ru 2022

Александр Солженицын. Архипелаг ГУЛАГ (отрывок из книги)

«…Книга – о крови, о поте, о слезах, о страданиях, о безнадежности, а ее закрываешь с ощущением силы и света. Она показывает: человек во всех обстоятельствах может остаться человеком. Дает ощущение, что наш народ не кончился, мы прошли нижнюю точку, мы прошли катарсис. Исправлять жизнь будет трудно, но возможно» (Н.Д. Солженицына).

Голубые канты

Во всей этой протяжке между шестеренок великого Ночного Заведения, где перемалывается наша душа, а уж мясо свисает, как лохмотья оборванца, — мы слишком страдаем, углублены в свою боль слишком, чтобы взглядом просвечивающим и пророческим посмотреть на бледных ночных катов, терзающих нас. Внутренне переполнение горя затопляет нам глаза — а то какие бы мы были историки для наших мучителей! — сами-то себя они во плоти не опишут.

Но увы: всякий бывший арестант подробно вспомнит о своем следствии, как давили на него и какую мразь выдавили, — а следователя часто он и фамилии не помнит, не то чтобы задуматься об этом человеке о самом. Так и я о любом сокамерник могу вспомнить интересней и больше, чем о капитане госбезопасности Езепове, против которого я немало высидел в кабинете вдвоем.

Одно остается у нас общее и верное воспоминание: гниловища — пространства, сплошь пораженного гнилью. Уже десятилетия спустя, безо всяких приступов злости или обиды, мы отстоявшимся сердцем сохраняем это уверенное впечатление: низкие, злорадные, злочестивые и — может быть, запутавшиеся люди.

Известен случай, что Александр II, тот самый, обложенный революционерами, семижды искавшими его смерти, как-то посетил дом Предварительного Заключения на Шпалерной (дядю Большого Дома) и в одиночке 227 велел себя запереть, просидел больше часа — хотел вникнуть в состояние тех, кого он там держал. Не отказать, что для монарха — движение нравственное, потребность и попытка взглянуть на дело духовно.

Но невозможно представить себе никого из наших следователей до Абакумова и Берии вплоть, чтоб они хоть и на час захотели влезть в арестантскую шкуру, посидеть и поразмыслить в одиночке.

Они по службе не имеют потребности быть людьми образованными, широкой культуры и взглядов — и они не таковы. Они по службе не имеют потребности мыслить логически — и они не таковы. Им по службе нужно только четкое исполнение директив и бессердечность к страданиям — и вот это их, это есть. Мы, прошедшие через их руки, душно ощущаем их корпус, донага лишенный общечеловеческих представлений.

Кому-кому, но следователям-то было ясно видно, что дела — дуты! Они-то, исключая совещания не могли же друг другу и себе серьезно говорить, что разоблачают преступников? И все-таки протоколы на наше сгноение писали за листом лист? Так это уж получается блатной принцип: «Умри ты сегодня, а я завтра!»

Они понимали, что дела — дуты, и все же трудились за годом год. Как это?.. Либо заставляли себя НЕ ДУМАТЬ (а это уже разрушение человека), приняли просто: так надо! тот, кто пишет для них инструкции, ошибиться не может.

Но, помнится, и нацисты аргументировали так же?

Либо — Передовое Учение, гранитная идеология. Следователь в зловещем Оротукане (штрафной колымской командировке 1938 года), размягчась от легкого согласия М. Лурье, директора Криворожского комбината, подписать на себя второй лагерный срок, в освободившееся время сказал ему: «Ты думаешь, нам доставляет удовольствие применять воздействие? Но мы должны делать то, что от нас требует партия. Ты старый член партии — скажи, что б ты делал на нашем месте?» И, кажется, Лурье с ним почти согласился (он, может, потому и подписал так легко, что уже сам так думал?). Ведь убедительно, верно.

Но чаще того — цинизм. Голубые канты понимали ход мясорубки и любили его. Следователь Мироненко в Джидинских лагерях (1944 г.) говорил обреченному Бабичу, даже гордясь рациональностью построения: «Следствие и суд — только юридическое оформление, они уже не могут изменить вашей участи, предначертанной заранее. Если вас нужно расстрелять, то будь вы абсолютно невинны — вас все равно расстреляют. Если же вас нужно оправдать (это очевидно относится к СВОИМ — А. С.), то будь вы как угодно виноваты — вы будете обелены и оправданы». — Начальник 1-го следственного отдела западно-казахстанского ОблГБ Кушнарев так и отлил Адольфу Цивилько: «Да не выпускать же тебя, если ты ленинградец!» (то есть, со старым партийным стажем).

«Был бы человек — а дело создадим!» — это многие из них так шутили, это была их пословица. По нашему — истязание, по их — хорошая работа. Жена следователя Николая Грабищенко (Волгоканал) умиленно говорила соседям: «Коля — очень хороший работник. Один долго не сознавался — поручили его Коле. Коля с ним ночь поговорил — и тот сознался».

Отчего они все такою рьяной упряжкой включились в эту гонку не за истиной, а за ЦИФРАМИ обработанных и осужденных? Потому что так им было всего УДОБНЕЕ, не выбиваться из общей струи. Потому что цифры эти были — их спокойная жизнь, их дополнительная оплата, награды, повышение в чинах, расширение и благосостояние самих Органов. При хороших цифрах можно было и побездельничать, и похалтурить, и ночь погулять (как они и поступали). Низкие же цифры вели бы к разгону и разжалованию, к потере этой кормушки, — ибо Сталин не мог бы поверить, что в каком-то районе, городе или воинской части вдруг не оказалось у него врагов.

Так не чувство милосердия, а чувство задетости и озлобления вспыхивало в них по отношению к тем злоупорным арестантам, которые не хотели складываться в цифры, которые не поддавались ни бессоннице, ни карцеру, ни голоду! Отказываясь сознаваться, они повреждали личное положение следователя! они как бы его самого хотели сшибить с ног! — и уж тут всякие меры были хороши! В борьбе как в борьбе! Шланг тебе в глотку, получай соленую воду!

По роду деятельности и по сделанному жизненному выбору лишенные ВЕРХНЕЙ сферы человеческого бытия, служители Голубого Заведения с тем большей полнотой и жадностью жили в сфере нижней. А там владели ими и направляли их сильнейшие (кроме голода и пола) инстинкты нижней сферы: инстинкт ВЛАСТИ и инстинкт НАЖИВЫ. (Особенно — власти. В наши десятилетия она оказалась важнее денег.)

Власть — это яд, известно тысячелетия. Да не приобрел бы никто и никогда материальной власти над другими! Но для человека с верою в нечто высшее надо всеми нами, и потому с сознанием своей ограниченности, власть еще не смертельна. Для людей без верхней сферы власть — это трупный яд. Им от этого заражения — нет спасенья.

Помните, что пишет о власти Толстой? Иван Ильич занял такое служебное положение, при котором имел возможность погубить всякого человека, которого хотел погубить! Все без исключения люди были у него в руках, любого самого важного можно было привести к нему в качестве обвиняемого. (Да ведь это про наших голубых! Тут и добавлять нечего!) Сознание этой власти («и возможность ее смягчить» — оговаривает Толстой, но к нашим парням это уж никак не относится) составляли для него главный интерес и привлекательность службы.

Что’ там привлекательность! — упоительность! Ведь это же упоение — ты еще молод, ты, в скобках скажем, сопляк, совсем недавно горевали с тобой родители, не знали, куда тебя пристроить, такой дурак и учиться не хочешь, но прошел ты три годика того училища — и как же ты взлетел! как изменилось твое положение в жизни! как движенья твои изменились, и взгляд, и поворот головы! Заседает ученый совет института — ты входишь, и все замечают, все вздрагивают даже; ты не лезешь на председательское место, там пусть ректор распинается, ты сядешь сбоку, но все понимают, что главный тут — ты, спецчасть. Ты можешь пять минут посидеть и уйти, в этом твое преимущество перед профессорами, тебя могут звать более важные дела, — но потом над их решением ты поведешь бровями (или даже лучше губами) и скажешь ректору: «Нельзя. Есть соображения…» И все! И не будет! — Или ты — особист, смершевец, всего лейтенант, но старый дородный полковник, командир части, при твоем входе встает, он старается льстить тебе, угождать, он с начальником штаба не выпьет, не пригласив тебя. Это ничего, что у тебя две малых звездочки, это даже забавно: ведь твои звездочки имеют совсем другой вес, измеряются совсем по другой шкале, чем у офицеров обыкновенных (и иногда, в спецпоручениях, вам разрешается нацепить, например, и майорские, это как псевдоним, как условность). Над всеми людьми этой воинской части, или этого завода, или этого района ты имеешь власть идущую несравненно глубже, чем у командира, у директора, у секретаря райкома. Те распоряжаются их службой, заработками, добрым именем, а ты — их свободой. И никто не посмеет сказать о тебе на собрании, никто не посмеет написать о тебе в газете — да не только плохо! и хорошо — не посмеют!! Тебя, как сокровенное божество, и упоминать даже нельзя! Ты — есть, все чувствуют тебя! — но тебя как бы и нет! И поэтому — ты выше открытой власти с тех пор, как прикрылся этой небесной фуражкой. Что ТЫ делаешь — никто не смеет проверить, но всякий человек подлежит твоей проверке. Оттого перед простыми так называемыми гражданами (а для тебя — просто чурками) достойнее всего иметь загадочное глубокомысленное выражение. Ведь один ты знаешь спецсоображения, больше никто. И поэтому ты всегда прав.

В одном только никогда не забывайся: и ты был бы такой же чуркой, если б не посчастливилось тебе стать звенышком Органов — этого гибкого, цельного, живого существа, обитающего в государстве, как солитер в человеке — и все твое теперь! все для тебя! — но только будь верен Органам! За тебя всегда заступятся! И всякого обидчика тебе помогут проглотить! И всякую помеху упразднить с дороги! Но — будь верен Органам! Делай все, что велят!

Обдумают за тебя и твое место: сегодня ты спецчасть, а завтра займешь кресло следователя, а потом может быть поедешь краеведом на озеро Селигер, отчасти может быть чтобы подлечить нервы. А потом может быть из города, где ты уж слишком прославишься, ты поедешь в другой конец страны уполномоченным по делам церкви. Или станешь ответственным секретарем Союза Писателей. Ничему не удивляйся: истинное назначение людей и истинные ранги людям знают только Органы, остальным просто дают поиграть: какой-нибудь там заслуженный деятель искусства или герой социалистических полей, а — дунь, и нет его.

Работа следователя требует, конечно, труда: надо приходить днем, приходить ночью, высиживать часы и часы, — но не ломай себе голову над «доказательствами» (об этом пусть у подследственного голова болит), не задумывайся — виноват, не виноват, — делай так, как нужно Органам — и все будет хорошо. От тебя самого уже будет зависеть провести следствие поприятнее, не очень утомиться, хорошо бы чем-нибудь поживиться, а то — хоть развлечься. Сидел-сидел, вдруг выдумал новое воздействие! — эврика! — звони по телефону друзьям, ходи по кабинетам, рассказывай — смеху-то сколько! давайте попробуем, ребята, на ком? Ведь скучно все время одно и то же, скучны эти трясущиеся руки, умоляющие глаза, трусливая покорность — ну хоть посопротивлялся бы кто-нибудь! «Люблю сильных противников! Приятно переламывать им хребет!»

А если такой сильный, что никак не сдается, все твои приемы не дают результат? Ты взбешен? — и не сдерживай бешенства! Это огромное удовольствие, это полет! — распустить свое бешенство, не знать ему преград! Раззудись, плечо! Вот в таком состоянии и плюют проклятому подследственному в раскрытый рот! и втискивают его лицом в полную плевательницу! вот в таком состоянии и мочатся в лицо поставленному на колени! После бешенства чувствуешь себя настоящим мужчиной!

Или допрашиваешь «девушку за иностранца». Ну, поматюгаешь ее, ну спросишь: «А что, у американца — … граненый, что ли? Чего тебе, русских было мало?» И вдруг идея: она у этих иностранцев нахваталсь кое-чего. Не упускай случай, это вроде заграничной командировки! И с пристрастием начинаешь ее допрашивать: Как? в каких положениях?.. а еще в каких?.. подробно! каждую мелочь! (и себе пригодится, и ребятам расскажу!) Девка и в краске, и в слезах, мол это к делу не относится — «нет, относится! говори!» И вот что такое твоя власть! — она все тебе подробно рассказывает, хочешь нарисует, хочешь и телом покажет, у нее выхода нет, в твоих руках ее карцер и ее срок.

Заказал ты стенографистку записывать допрос — прислали хорошенькую, тут же и лезь ей за пазуху при подследственном пацане, — его, как не человека, и стесняться нечего.

— Да, кого тебе вообще стесняться? да если ты любишь баб (а кто их не любит?) — дурак будешь, не используешь своего положения. Одни потянутся к твоей силе, другие уступят по страху. Встретил где-нибудь девку, наметил — будет твоя, никуда не денется. Чужую жену любую заметил — твоя! — потому что мужа убрать ничего не составляет. Нет, это надо пережить — что значит быть голубою фуражкой! Любая вещь, какую увидел — твоя! Любая квартира, какую высмотрел — твоя! Любая баба — твоя! Любого врага — с дороги! Земля под ногою — твоя! Небо над тобой — твое, голубое!!

А уж страсть нажиться — их всеобщая страсть. Как же не использовать такую власть и такую бесконтрольность для обогащения? Да это святым надо быть!..

Если бы дано нам было узнать скрытую движущую силу отдельных арестов — мы бы с удивлением увидели, что при общей закономерности сажать, частный выбор, кого сажать, личный жребий, в трех четвертях случаев зависел от людской корысти и мстительности и половина тех случаев — от корыстных расчетов местного НКВД (и прокурора, конечно, не будем их отделять).

Как началось, например, 19-летнее путешествие В. Г. Власова на Архипелаг? С того случая, что он, заведующий РайПО, устроил продажу мануфактуры (которую бы сейчас никто и в руки не взял…) для партактива (что — не для народа, никого не смутило), а жена прокурора не смогла купить: не оказалось ее тут, сам же прокурор Русов подойти к прилавку постеснялся, и Власов не догадался — «я, мол, вам оставлю» (да он по характеру никогда б и не сказал так). И еще: привел прокурор Русов в закрытую партстоловую (такие были в 30-х годах) приятеля, не имевшего прикрепления туда (т. е., чином пониже), а заведующий столовой не разрешил подать приятелю обед. Прокурор потребовал от Власова наказать его, а Власов не наказал. И еще, так же горько, оскорбил он райНКВД. И присоединен был к правой оппозиции!..

Соображения и действия голубых кантов бывают такие мелочные, что диву даешься. Оперуполномоченный Сенченко забрал у арестованного армейского офицера планшетку и полевую сумку и при нем же пользовался. У другого арестованного с помощью протокольной хитрости изъял заграничные перчатки. (При наступлении то’ их особенно травило, что не их трофеи — первые.) — Контрразведчик 48-й Армии, арестовавший меня, позарился на мой портсигар — да не портсигар даже, а какую-то немецкую служебную коробочку, но заманчивого алого цвета. И из-за этого дерьма он провел целый служебный маневр: сперва не внес ее в протокол («это можете оставить себе»), потом велел меня снова обыскать, заведомо зная, что ничего больше в карманах нет, «ах, вот что? Отобрать!» — и чтоб я не протестовал: «В карцер его!» (Какой царский жандарм смел бы так поступить с защитником отечества?) — Каждому следователю выписывалось какое-то количество папирос для поощрения сознающихся и стукачей. Были такие, что все эти папиросы гребли себе. — Даже на часах следствия — на ночных часах, за которые им платят повышенно, они жульничают: мы замечали на ночных протоколах растянутый срок «от» и «до». — Следователь Федоров (станция Решеты, п/я 235) при обыске на квартире у вольного Корзухина сам украл наручные часы. — Следователь Николай Федорович Кружков во время ленинградской блокады заявил Елизавете Викторовне Страхович, жене своего подследственного К. И. Страховича: «Мне нужно ватное одеяло. Принесите мне!» Она ответила: «Та комната опечатана, где у меня теплые вещи». Тогда он поехал к ней домой; не нарушая гебистской пломбы, отвинтил всю дверную ручку («вот так работает НКГБ!» — весело пояснял ей), и оттуда стал брать у нее теплые вещи, по пути еще совал в карманы хрусталь (Е. В. в свою очередь тащила, что могла, своего же. «Довольно вам таскать!» — останавливал он, а сам тащил.)

Подобным случаям нет конца, можно издать тысячу «Белых книг» (и начиная с 1918 года), только систематически расспросить бывших арестованных и их жен. Может быть и есть и были голубые канты, никогда не воровавшие, ничего не присвоившие, — но я себе такого канта решительно не представляю! Я просто не понимаю: при его системе взглядов что может его удержать, если вещь ему понравилась? Еще в начале 30-х годов, когда мы ходили в юнгштурмах и строили первую пятилетку, а они проводили вечера в салонах на дворянски-западный манер вроде квартиры Конкордии Иоссе, их дамы уже щеголяли в заграничных туалетах — откуда же это бралось?

Вот их фамилии — как будто по фамилиям их на работу берут! Например, в Кемеровском ОблГБ в начале 50-х годов: прокурор Трутнев, начальник следственного отдела майор Шкуркин, его заместитель подполковник Баландин, у них следователь Скорохватов. Ведь не придумаешь! Это сразу все вместе (О Волкопялове и Грабищенке уж я не повторяю.) Совсем ли ничего не отражается в людских фамилиях и таком сгущении их?

Опять же арестантская память: забыл И. Корнеев фамилию того полковника ГБ, друга Конкордии Иоссе (их общей знакомой, оказалось), с которым вместе сидел во Владимирском изоляторе. Этот полковник — слитное воплощение инстинкта власти и инстинкта наживы. В начале 1945 года, в самое дорогое «трофейное» время, он напросился в ту часть Органов, которые (во главе с самим Абакумовым) контролировали этот грабеж, то есть старались побольше оттяпать не государству, а себе (и очень преуспели). Наш герой отметал целыми вагонами, построил несколько дач (одну в Клину). После войны у него был такой размах, что, прибыв на новосибирский вокзал, он велел выгнать всех сидевших в ресторане, а для себя и своих собутыльников — согнать девок и баб, и голыми заставил их танцевать на столах. Но и это б ему обошлось, да нарушен был у него другой важный закон, как и у Кружкова: он пошел против своих. Тот обманывал Органы, а этот пожалуй еще хуже: заключал пари на соблазнение жен не чьих-нибудь, а своих товарищей по опер-чекистской работе. И не простили! — посажен был в политизолятор со статьей 58-й! Сидел злой на то, как смели его посадить, и не сомневался, что еще передумают. (Может, и передумали).

Эта судьба роковая — сесть самим, не так уж редка для голубых кантов, настоящей страховки от нее нет, но почему-то они плохо ощущают уроки прошлого. Опять-таки, наверно, из-за отсутствия верхнего разума, а нижний ум говорит: редко когда, редко кого, меня минует да свои не оставят.

Свои, действительно, стараются в беде не оставлять, есть условие у них немое: своим устраивать хоть содержание льготное (полковнику И. Я. Воробьеву в марфинской спецтюрьме, все тому же В. Н. Ильину на Лубянке — более 8 лет). Тем, кто садится поодиночке, за свои личные просчеты, благодаря этой кастовой предусмотрительности бывает обычно неплохо, и так оправдывается их повседневное в службе ощущение безнаказанности. Известно, впрочем, несколько случаев, когда лагерные оперуполномоченные кинуты были отбывать срок в общие лагеря, даже встречались со своими бывшими подвластными зэками, и им приходилось худо (например, опер Муншин, люто ненавидевший Пятьдесят Восьмую и опиравшийся на блатарей, был этими же блатарями загнан под нары). Однако у нас нет средств узнать подробней об этих случаях, чтобы иметь возможность их объяснить.

Но всем рискуют те гебисты, кто попадают в поток (и у них свои потоки!..) Поток — это стихия, это даже сильнее самих Органов, и тут уж никто тебе не поможет, чтобы не быть и самому увлеченному в ту же пропасть.

Еще в последнюю минуту, если у тебя хорошая информация и острое чекистское сознание, можно уйти из под лавины, доказав, что ты к ней не относишься. Так, капитан Саенко (не тот харьковский столяр-чекист 1918-19 года, знаменитый расстрелами, сверлением шашкой в теле, перебивкой голеней, плющением голов гирями и прижиганием, — но может родственник?) имел слабость жениться по любви на КВЖД-инке Коханской. И вдруг еще при рождении волны он узнает: будут сажать КВЖД-инцев. Он в это время был начальником оперчекотдела в Архангельском ГПУ. Ни минуты не теряя, что сделал он? — ПОСАДИЛ ЛЮБИМУЮ ЖЕНУ! — и даже не как КВЖД-инку, состряпал на нее дело. И не только уцелел — в гору пошел, стал начальником Томского НКВД.

Потоки рождались по какому-то таинственному закону обновления Органов — периодическому малому жертвоприношению, чтоб оставшимся принять вид очищенных. Органы должны были сменяться быстрее, чем идет нормальный рост и старение людских поколений: какие-то косяки гебистов должны были класть головы с неуклонностью, с которой осетр идет погибать на речных камнях, чтобы замениться мальками. Этот закон был хорошо виден верхнему разуму, но сами голубые никак не хотели этот закон признать и предусмотреть. И короли Органов, и тузы Органов и сами министры в звездный назначенный час клали голову под свою же гильотину.

Один косяк увел за собой Ягода. Вероятно много тех славных имен, которыми мы еще будем восхищаться на Беломорканале, попали в этот косяк, а фамилии их потом вычеркивались из поэтических строчек.

Второй косяк очень вскоре потянул недолговечный Ежов. Кое-кто из лучших рыцарей 37-го года погиб в той струе (но не надо преувеличивать, далеко-далеко не все лучшие). Самого Ежова под следствием били, выглядел он жалким. Осиротел при таких посадках и ГУЛаг. Например, одновременно с Ежовым сели и начальник ФинУпра ГУЛага, и начальник СанУпра ГУЛага, и начальник ВОХРЫ ГУЛага и даже начальник ОперЧекОтдела ГУЛага — начальник всех лагерных кумовьев!

И потом был косяк Берии.

А грузный самоуверенный Абакумов споткнулся раньше того, отдельно.

Историки Органов когда-нибудь (если архивы не сгорят) расскажут нам это шаг за шагом — и в цифрах и в блеске имен.

А я здесь лишь немного — об истории Рюмина-Абакумова, ставшей мне известной случайно. (Не буду повторять того, что удалось сказать о них в другом месте). Возвышенный Абакумовым и приближенный Абакумовым, Рюмин пришел к нему в конце 1952 года с сенсационным сообщением, что профессор-врач Этингер сознался в неправильном лечении (с целью умерщвления) Жданова и Щербакова. Абакумов отказался поверить, просто знал он эту кухню и решил, Рюмин забирает слишком. (А Рюмин-то лучше чувствовал, чего хочет Сталин!) Для проверки устроили в тот же вечер перекрестный допрос Этингеру и вынесли из него разный вывод: Абакумов — что никакого «дела врачей» нет, Рюмин — что есть. Утром бы проверить еще раз, но по чудесным особенностям Ночного Заведения ЭТИНГЕР ТОЙ ЖЕ НОЧЬЮ УМЕР! Тем же утром Рюмин, минуя Абакумова и без его ведома, позвонил в ЦК и попросил приема у Сталина! (Я думаю, не это был его самый решительный шаг. Решительный, после которого уже голова стояла на кону, был — накануне не согласиться с Абакумовым, а может быть ночью убить и Этингера. Но кто знает тайны этих Дворов! — а может быть контакт со Сталиным был и еще раньше?) Сталин принял Рюмина, дал ход делу врачей, а АБАКУМОВА АРЕСТОВАЛ. Дальше Рюмин вел дело врачей как бы самостоятельно и вопреки даже Берии! (Есть признаки, что перед смертью Сталина Берия был в угрожаемом положении — и может через него-то Сталин и был убран. Один из первых шагов нового правительства был отказ от дела врачей. Тогда был АРЕСТОВАН РЮМИН (еще при власти Берии), но АБАКУМОВ НЕ ОСВОБОЖДЕН! На Лубянке вводились новые порядки, и впервые за все время ее существования порог ее переступил прокурор (Терехов Д. Т.). Рюмин вел себя суетливо, угодливо, «я не виноват, зря сижу», просился на допрос. По своей манере сосал леденец и на замечание Терехова выплюнул на ладонь: «Извините.» Абакумов, как мы уже упомянули, расхохотался: «Мистификация». Терехов показал свое удостоверение на проверку Внутренней тюрьмы МГБ. «Таких можно сделать пятьсот!» — отмахнулся Абакумов. Его, как «патриота ведомства» больше всего оскорбляло даже не то, что он — сидит, а что покушаются ущемить Органы, которые ничему на свете не могут быть подчинены! В июле 1953 года Рюмин был судим (в Москве) и расстрелян. А Абакумов продолжал сидеть! На допросе он говорил Терехову: «У тебя слишком красивые глаза, мне будет жаль тебя расстреливать! Уйди от моего дела, уйди по-хорошему.» Однажды Терехов вызвал его и дал прочесть газету с сообщением о разоблачении Берии. Это была тогда сенсация почти космическая. Абакумов же прочел, не дрогнув бровью, перевернул лист и стал читать о спорте! В другой раз, когда при допросе присутствовал крупный гебист, подчиненный Абакумова в недавнем прошлом, Абакумов его спросил: «Как вы могли допустить, что следствие по делу Берии вело не МГБ, а прокуратура?! — (Его гвоздило все свое!) — И ты веришь, что меня, министра госбезопасности, будут судить?!» — Да. — «Тогда надевай цилиндр, Органов больше нет!..» (Он, конечно слишком мрачно смотрел на вещи, необразованный фельдъегерь.) Не суда боялся Абакумов, сидя на Лубянке, он боялся отравления (опять-таки, достойный сын Органов!). Он стал нацело отказываться от тюремной пищи и ел только яйца, которые покупал из ларька. (Здесь у него не хватало технического соображения, он думал, что яйца нельзя отравить.) Из богатейшей лубянской тюремной библиотеки он брал книги… только Сталина (посадившего его…) Ну, это скорей была демонстрация, или расчет, что сторонники Сталина не могут не взять верха. Просидеть ему пришлось два года. Почему его не выпускали? Вопрос не наивный. Если мерять по преступлениям против человечности, он был в крови выше головы, но не он же один! А те все остались благополучны. Тайна и тут: есть слух глухой, что в свое время он лично избивал Любу Седых, невестку Хрущева, жену его старшего сына, осужденного при Сталине к штрафбату и погибшего там. Оттого-то, посаженный Сталиным, он был при Хрущеве судим (в Ленинграде) и 18 декабря 1954 года расстрелян.

А тосковал он зря: Органы еще от того не погибли.

Но, как советует народная мудрость: говори на волка, говори и по волку.

Это волчье племя — откуда оно в нашем народе взялось? Не нашего оно корня? не нашей крови?

Нашей.

Так чтобы белыми мантиями праведников не шибко переполаскивать, спросим себя каждый: а повернись моя жизнь иначе — палачом таким не стал бы и я?

Это — страшный вопрос, если отвечать на него честно.

Я вспоминаю третий курс университета, осень 1938 года. Нас, мальчиков-комсомольцев, вызывают в райком комсомала раз, и второй раз и, почти не спрашивая о согласии, суют нам заполнять анкеты: дескать, довольно с вас физматов, химфаков, Родине нужней, чтобы шли в училища НКВД. (Ведь это всегда так, что не кому-то там нужно, а самой Родине, за нее же все знает и говорит какой-нибудь чин.)

Годом раньше тот же райком вербовал нас в авиационные училища. И мы тоже отбивались (жалко было университет бросать), но не так стойко, как сейчас.

Через четверть столетия можно подумать: ну да, вы понимали, какие вокруг кипят аресты, как мучают в тюрьмах и в какую грязь вас втягивают. Нет!! Ведь воронки’ ходили ночью, а мы были — эти, дневные, со знаменами. Откуда нам знать и почему думать об арестах? Что сменили всех областных вождей — так для нас это было решительно все равно. Посадили двух-трех профессоров, так мы ж с ними на танцы не ходили, а экзамены еще легче будет сдавать. Мы, двадцатилетние, шагали в колонне ровесников Октября, и, как ровесников, нас ожидало самое светлое будущее.

Легко не очертишь то внутреннее, никакими доводами не обоснованное, что’ мешало нам согласиться идти в училище НКВД. Это совсем не вытекало из прослушанных лекций по истмату: из них ясно было, что борьба против внутреннего врага — горячий фронт, почетная задача. Это противоречило и нашей практической выгоде: провинциальный университет в то время ничего не мог нам обещать кроме сельской школы в глухом краю да скудной зарплаты; училища НКВД сулили пайки и двойную-тройную зарплату. Ощущаемое нами не имело слов (а если б и имело, то по опасению, не могло быть друг другу названо). Сопротивлялась какая-то вовсе не головная, а грудная область. Тебе могут со всех сторон кричать: «надо», и голова твоя собственная тоже: «надо!», а грудь отталкивается: не хочу, ВОРОТИТ! Без меня как знаете, а я не участвую.

Это очень издали шло, пожалуй от Лермонтова. От тех десятилетий русской жизни, когда для порядочного человека откровенно и вслух не было службы хуже и гаже жандармской. Нет, еще глубже. Сами того не зная, мы откупались медяками и гривнами от разменных прадедовских золотых, от того времени, когда нравственность еще не считалась относительной, и добро и зло различались просто сердцем.

Все же кое-кто из нас завербовался тогда. Думаю, что если б очень крепко нажали — сломали б нас и всех. И вот я хочу вообразить: если бы к войне я был бы уже с кубарями в голубых петлицах — что б из меня вышло? Можно, конечно, теперь себя обласкивать, что мое ретиво’е бы не стерпело, я бы там возражал, хлопнул дверью. Но, лежа на тюремных нарах, стал я как-то переглядывать свой действительный офицерский путь — и ужаснулся.

Я попал в офицеры не прямо студентом, за интегралами зачуханным, но перед тем прошел полгода угнетенной солдатской службы и как будто довольно через шкуру был пронят, что значит с подведенным животом всегда быть готовым к повиновению людям, тебя может быть и не достойным. А потом еще полгода потерзали в училище. Так должен был я навсегда усвоить горечь солдатской службы, как шкура на мне мерзла и обдиралась? Нет. Прикололи в утешение две звездочки на погон, потом третью, четвертую — все забыл!..

Но хотя бы сохранил я студенческое вольнолюбие? Так у нас его отроду не было. У нас было строелюбие, маршелюбие.

Хорошо помню, что именно с офицерского училища я испытал РАДОСТЬ ОПРОЩЕНИЯ: быть военным человеком и НЕ ЗАДУМЫВАТЬСЯ. РАДОСТЬ ПОГРУЖЕНИЯ в то, как все живут, как принято в нашей военной среде. Радость забыть какие-то душевные тонкости, взращенные с детства.

Постоянно в училище мы были голодны, высматривали, где бы тяпнуть лишний кусок, ревниво друг за другом следили — кто словчил. Больше всего боялись не дослужиться до кубиков (слали недоучившихся под Сталинград). А учили нас — как молодых зверей: чтоб обозлить больше, чтоб потом отыграться на ком-то хотелось. Мы не высыпались — так после отбоя могли заставить в одиночку (под команду сержанта) строевой ходить — это в наказание. Или ночью поднимали весь взвод и строили вокруг одного нечищенного сапога: вот! он, подлец, будет сейчас чистить и пока не до блеска — будете все стоять.

И в страстном ожидании кубарей мы отрабатывали тигриную офицерскую походку и металлический голос команд.

И вот — навинчены были кубики! И через какой-нибудь месяц, формируя батарею в тылу, я уже заставил своего нерадивого солдатика Бербенева шагать после отбоя под команду непокорного мне сержанта Метлина… (Я это — ЗАБЫЛ, я искренне это все забыл годами! Сейчас над листом бумаги вспоминаю…) И какой-то старый полковник из случившейся ревизии вызвал меня и стыдил. А я (это после университета!) оправдывался: нас в училище так учили. То есть, значит: какие могут быть общечеловеческие взгляды, раз мы в армии?

(А уж тем более в Органах…)

Нарастает гордость на сердце, как сало на свинье.

Я метал подчиненным бесспорные приказы, убежденный, что лучше тех приказов и быть не может. Даже на фронте, где всех нас, кажется, равняла смерть, моя власть быстро убедила меня, что я — человек высшего сорта. Сидя, выслушивал я их, стоящих по «смирно». Обрывал, указывал. Отцов и дедов называл на «ты» (они меня на «вы», конечно). Посылал их под снарядами сращивать разорванные провода, чтоб только высшие начальники меня не попрекнули (Андреяшин так погиб). Ел свое офицерское масло с печеньем, не раздумываясь, почему оно мне положено, а солдату нет. Уж, конечно, был у меня денщик (а по-благородному — «ординарец»), которого я так и сяк озабочивал и понукал следить за моею персоной и готовить мне всю еду отдельно от солдатской. (А ведь у лубянских следователей ординарцев нет, этого на них не скажем.) Заставлял солдат горбить, копать мне особые землянки на каждом новом месте и накатывать туда бревешки потолще, чтобы было мне удобно и безопасно. Да ведь позвольте, да ведь и гаупвахта в моей батарее бывала, да! — в лесу какая? — тоже ямка, ну получше гороховецкой дивизионной, потому что крытая и идет солдатский паек, а сидел там Вьюшков за потерю лошади и Попков за дурное обращение с карабином. Да позвольте же! — еще вспоминаю: сшили мне планшетку из немецкой кожи (не человеческой, нет, из шоферского сидения), а ремешка не было. Я тужил. Вдруг на каком-то партизанском комиссаре (из местного райкома) увидели такой как раз ремешок — и сняли: мы же армия, мы — старше! (Сенченко, оперативника, помните?) Ну, наконец, и портсигара своего алого я жадовал, то-то и запомнил, как отняли…

Вот что с человеком делают погоны. И куда те внушения бабушки перед иконкой! И — куда те пионерские грезы о будущем святом Равенстве!

И когда на КП комбрига смершевцы сорвали с меня эти проклятые погоны, и ремень сняли и толкали идти садиться в их автомобиль, то и в своей перепрокинутой судьбе я еще тем был очень уязвлен, как же это я в таком разжалованном виде буду проходить комнату телефонистов — ведь рядовые не должны были видеть меня таким!

На другой день после ареста началась моя пешая Владимирка: из армейской контрразведки во фронтовую отправлялся этапом очередной улов. От Остероде до Бродниц гнали нас пешком.

Когда меня из карцера вывели строиться, арестантов уже стояло семеро, в три с половиной пары, спинами ко мне. Шестеро из них были в истертых, все видавших русских солдатских шинелях, в спины которых несмываемой белой краской было крупно въедено: «SU». Это значило «Sоviеt Union», я уже знал эту метку, не раз встречал ее на спинах наших русских военнопленных, печально-виновато бредших навстречу освободившей их армии. Их освободили, но не было взаимной радости в этом освобождении: соотечественники косились на них угрюмее, чем на немцев, а в недалеком тылу вот что, значит, было с ними:

их сажали в тюрьму.

Седьмой же арестант был гражданский немец в черной тройке, в черном пальто, в черной шляпе. Он был уже за пятьдесят, высок, холен, с белым лицом, взращенным на беленькой пище.

Меня поставили в четвертую пару, и сержант татарин, начальник конвоя, кивнул мне взять мой опечатанный, в стороне стоявший чемодан. В этом чемодане были мои офицерские вещи и все письменное, взятое при мне — для моего осуждения.

То есть, как — чемодан? Он, сержант, хотел, чтобы я, офицер, взял и нес чемодан? то есть, громоздкую вещь, запрещенную новым внутренним уставом? а рядом с порожними руками шли бы шесть рядовых? И — представитель побежденной нации?

Так сложно я всего не выразил сержанту, но сказал:

— Я — офицер. Пусть несет немец.

Никто из арестантов не обернулся на мои слова: оборачиваться было воспрещено. Лишь сосед мой в паре, тоже SU, посмотрел на меня с удивлением (когда они покидали нашу армию, она еще была не такая).

А сержант контрразведки не удивился. Хоть в глазах его я, конечно, не был офицер, но выучка его и моя совпадали. Он подозвал ни в чем не повинного немца и велел нести чемодан ему, благо тот и разговора нашего не понял.

Все мы, остальные, взяли руки за спину (при военнопленных не было ни мешочка, с пустыми руками они с родины ушли, с пустыми и возвращались), и колонна наша из четырех пар в затылок тронулась. Разговаривать с конвоем нам не предстояло, разговаривать друг с другом было совершенно запрещено в пути ли, на привалах или на ночевках… Подследственные, мы должны были идти как бы с незримыми перегородками, как бы удавленные каждый своей одиночной камерой.

Стояли сменчивые ранне-весенние дни. То распространялся реденький туман, и жидкая грязца унывно хлюпала под нашими сапогами даже на твердом шоссе. То небо расчищалось, и мягкожелтоватое, еще неуверенное в своем даре солнце грело почти уже обтаявшие пригорки и прозрачным показывало нам мир, который надлежало покинуть. То налетал враждебный вихрь и рвал с черных туч как будто и не белый даже снег, холодно хлестал им в лицо, в спину, под ноги, промачивая шинели наши и портянки.

Шесть спин впереди, постоянных шесть спин. Было время разглядывать и разглядывать корявые безобразные клейма SU и лоснящуюся черную ткань на спине немца. Было время и передумать прошлую жизнь и осознать настоящую. А я — не мог. Уже перелобаненный дубиною — не осознавал.

Шесть спин. Ни одобрения, ни осуждения не было в их покачивании.

Немец вскоре устал. Он перекладывал чемодан из руки в руку, брался за сердце, делал знаки конвою, что нести не может. И тогда сосед его в паре, военнопленный, Бог знает что отведавший только что в немецком плену (а может быть и милосердие тоже) — по своей воле взял чемодан и понес.

И несли потом другие военнопленные, тоже безо всякого приказания конвоя. И снова немец.

Но не я.

И никто не говорил мне ни слова.

Как-то встретился нам долгий порожний обоз. Ездовые с интересом оглядывались, иные вскакивали на телегах во весь рост, пялились. И вскоре я понял, что оживление их и озлобленность относились ко мне — я резко отличался от остальных: шинель моя была нова, долга, облегающе сшита по-фигуре, еще не спороты были петлицы, в проступившем солнце горели дешевым золотом несрезанные пуговицы. Отлично видно было, что я — офицер, свеженький, только что схваченный. Отчасти, может быть, само это низвержение приятно взбудоражило их (какой-то отблеск справедливости), но скорее в головах их, начиненных политбеседами, не могло уместиться, что вот так могут взять и их командира роты, а решили они дружно, что я — с ТОЙ стороны.

— Попался, сволочь власовская?!.. Расстрелять его, гада!! — разгоряченно кричали ездовые в тыловом гневе (самый сильный патриотизм всегда бывает в тылу) и еще многое оснащали матерно.

Я представлялся им неким международным ловкачом, которого, однако, вот поймали — и теперь наступление на фронте пойдет еще быстрей, и война кончится раньше.

Что’ я мог ответить им? Единое слово мне было запрещено, а надо каждому объяснить всю жизнь. Как оставалось мне дать им знать, что я — не диверсант? что я — друг им? что это из-за них я здесь? Я — улыбнулся… Глядя в их сторону, я улыбался им из этапной арестантской колонны! Но мои оскаленные зубы показались им худшей насмешкой, и еще ожесточенней, еще яростней они выкрикивали мне оскорбления и грозили кулаками.

Я улыбался, гордясь, что арестован не за воровство, не за измену или дизертирство, а за то, что силой догадки проник в злодейские тайны Сталина. Я улыбался, что хочу и может быть еще смогу чуть подправить российскую нашу жизнь.

А чемодан мой тем временем — несли…

И я даже не чувствовал за то укора! И если б сосед мой, ввалившееся лицо которого обросло уже двухнедельной мягкой порослью, а глаза были переполнены страданием и познанием, — упрекнул бы меня сейчас яснейшим русским языком за то, что я унизил честь арестанта, обратясь за помощь к конвою, что я возношу себя над другими, что я надменен, — я НЕ ПОНЯЛ бы его! Я просто не понял бы — О ЧіМ он говорит? Ведь я же — офицер!..

Если бы семерым из нас надо было бы умереть на дороге, а восьмого конвой мог бы спасти — что мешало мне тогда воскликнуть:

— Сержант! Спасите — меня. Ведь я — офицер!..

Вот что такое офицер, даже когда погоны его не голубые!

А если еще голубые? Если внушено ему, что еще и среди офицеров он — соль? Что доверено ему больше других и знает он больше других и за все это он должен подследственному загонять голову между ногами и в таком виде пихать в трубу?

Отчего бы и не пихать?..

Я приписывал себе бескорыстную самоотверженность. А между тем был — вполне подготовленный палач. И попади я в училище НКВД при Ежове — может быть у Берии я вырос бы как раз на месте?..

Пусть захлопнет здесь книгу тот читатель, кто ждет, что она будет политическим обличением.

Если б это так просто! — что где-то есть черные люди, злокозненно творящие черные дела, и надо только отличить их от остальных и уничтожить. Но линия, разделяющая добро и зло, пересекает сердце каждого человека. И кто’ уничтожит кусок своего сердца?..

В течение жизни одного сердца эта линия перемещается на нем, то теснимая радостным злом, то освобождая пространство рассветающему добру.

Один и тот же человек бывает в свои разные возрасты, в разных жизненных положениях — совсем разным человеком. То к дьяволу близко. То и к святому.

А имя — не меняется, и ему мы приписываем все.

Завещал нам Сократ: Познай самого себя!

И перед ямой, в которую мы уже собрались толкать наших обидчиков, мы останавливаемся, оторопев: да ведь это только сложилось так, что палачами

были не мы, а они.

А кликнул бы Малюта Скуратов н а с — пожалуй, и мы б не сплошали!..

От добра до худа один шаток, говорит пословица.

Значит, и от худа до добра.

Как только всколыхнулась в обществе память о тех беззакониях и пытках, стали нам со всех сторон толковать, писать, возражать: ТАМ (в НКГБ — МГБ) были и хорошие!

Их-то «хороших» мы знаем: это те, кто старым большевикам шептали «держись!» или даже подкладывали бутербродик, а остальных уж подряд пинали ногами. Ну, а выше партий — хороших по-человечески — не было ли там? 

Вообще б их там быть не должно: таких туда брать избегали, при приеме разглядывали. Такие сами исхитрялись, как бы отбиться. Кто ж попадал по ошибке — или встраивался в эту среду или выталкивался ею, выживался, даже падал на рельсы сам. А все-таки — не оставалось ли?..

В Кишиневе молодой лейтенант-гебист приходил к Шиповальникову еще за месяц до его ареста: уезжайте, уезжайте, вас хотят арестовать! (сам ли? Мать ли его послала спасти священника?) А после ареста досталось ему же и конвоировать отца Виктора. И горевал он: отчего ж вы не уехали?

Или вот. Был у меня командир взвода лейтенант Овсянников. Не было мне на фронте человека ближе. Полвойны мы ели с ним из одного котелка и под обстрелом едали, между двумя разрывами, чтоб суп не остывал. Это был парень крестьянский с душой такой чистой и взглядом таким непредвзятым, что ни училище то самое, ни офицерство его нисколько не испортили. Он и меня смягчал во многом. Все свое офицерство он поворачивал только на одно: как бы своим солдатам (а среди них — много пожилых) сохранить жизнь и силы. От него первого я узнал, что’ есть сегодня деревня и что’ такое колхозы. (Он говорил об этом без раздражения, без протеста, а просто — как лесная вода отражает деревья до веточки.) Когда меня посадили, он сотрясен был, писал мне боевую характеристику получше, носил комдиву на подпись. Демобилизовавшись, он еще искал через родных — как бы мне помочь (а год был — 1947-й, мало чем отличался от 37-го!) Во многом из-за него я боялся на следствии, чтоб не стали читать мой «Военный дневник»: там были его рассказы. — Когда я реабилитировался в 1957-м, очень мне хотелось его найти. Я помнил его сельский адрес. Пишу раз, пишу два — ответа нет. Нашлась ниточка, что он окончил Ярославский пединститут, оттуда ответили: «направлен на работу в органы госбезопасности». Здорово! Но тем интересней! Пишу ему по городскому адресу — ответа нет. Прошло несколько лет, напечатан «Иван Денисович». Ну, теперь-то отзовется! Нет! Еще через три года прошу одного своего ярославского корреспондента сходить к нему и передать письмо в руки. Тот сделал так, мне написал: «да он, кажется, и Ивана Денисовича не читал…» И правда, зачем им знать, как осужденные там дальше?.. В этот раз Овсянников смолчать уже не мог и отозвался: «После института предложили в органы, и мне представилось, что так же успешно будет и тут. (Что — успешно?..) Не преуспевал на новом поприще, кое-что не нравилось, но работаю «без палки», если не ошибусь, то товарища не подведу. (Вот и оправдание — товарищество!) Сейчас уже не задумываюсь о будущем».

Вот и все… А писем прежних он будто бы не получал. Не хочется ему встречаться. (Если бы встретились — я думаю, эту всю главу я написал бы получше.) Последние сталинские годы он был уже следователем. Те годы, когда закатывали по четвертной всем подряд. И как же все переверсталось там в сознании? Как затемнилось? Но помня прежнего родникового самоотверженного парня, разве я могу поверить, все бесповоротно? что не осталось в нем живых ростков?..

Когда следователь Гольдман дал Вере Корнеевой подписывать 206-ю статью, она смекнула свои права и стала подробно вникать в дело по всем семнадцати участникам их «религиозной группы». Он рассвирепел, но отказать не мог. Чтоб не томиться с ней, отвел ее тогда в большую канцелярию, где сидело сотрудников разных с полдюжины, а сам ушел. Сперва Корнеева читала, потом как-то возник разговор, от скуки ли сотрудников, — и перешла Вера к настоящей религиозной проповеди вслух. (А надо знать ее. Это — светящийся человек, с умом живым и речью свободной, хотя на воле была только слесарем, конюхом и домохозяйкой.) Слушали ее затаясь, изредка углубляясь вопросами. Очень это было для них всех с неожиданной стороны. Набралась полная комната, и из других пришли. Пусть это были не следователи — машинистки, стенографистки, подшиватели папок — но ведь их среда, Органы же, 1946 года. Тут не восстановить ее монолога, разное успела она сказать. И об изменниках родине — а почему их не было в Отечественную войну 1812 года, при крепостном-то праве? Уж тогда естественно было им быть! Но больше всего она говорила о вере и верующих. РАНЬШЕ, говорила она, все ставилось у вас на разнузданные страсти — «грабь награбленное», и тогда верующие вам естественно мешали. Но сейчас, когда вы хотите СТРОИТЬ и блаженствовать на этом свете — зачем же вы преследуете лучших своих граждан? Это для вас же — самый дорогой материал: ведь над верующим не надо контроля, и верующий не украдет, и не отлынет от работы. А вы думаете построить справедливое общество на шкурниках и завистниках? У вас все и разваливается. Зачем вы плюете в души лучших людей? Дайте церкви истинное отделение, не трогайте ее, вы на этом не потеряете! Вы материалисты? Так положитесь на ход образования — что, мол, оно развеет веру. А зачем арестовывать? — Тут вошел Гольдман и грубо хотел оборвать. Но все закричали на него: «Да заткнись ты!.. Да замолчи!.. Говори, говори, женщина!» (А как назвать ее? Гражданка? Товарищ? Это все запрещено, запуталось в условностях. Женщина! Так, как Христос обращался, не ошибешься.) И Вера продолжала при своем следователе!!

Так вот эти слушатели Корнеевой в гебистской канцелярии — почему так живо легло к ним слово ничтожной заключенной?

Тот же Д. П. Терехов до сих пор помнит своего первого приговоренного к смерти: «было жалко его». Ведь на чем-то сердечном держится эта память. (А с тех пор уже многих не помнит и счета им не ведет)

Как не ледян надзорсостав Большого Дома — а самое внутреннее ядрышко души, от ядрышка еще ядрышко — должно в нем остаться? Рассказывает Н. П-ва, что как-то вела ее на допрос бесстрастная немая безглазая ВЫВОДНАЯ — и вдруг где-то рядом с Большим Домом стали рваться бомбы, казалось — сейчас и на них. И выводная кинулась к своей заключенной и в ужасе обняла ее, ища человеческого слития и сочувствия. Но отбомбились. И прежняя безглазость: «Возьмите руки назад! Пройдите!»

Конечно, эта заслуга невелика — стать человеком в предсмертном ужасе. Как и не доказательство доброты — любовь к своим детям («он хороший семьянин» часто оправдывают негодяев). Председателя Верховного Суда И. Т. Голякова хвалят: любил копаться в саду, любил книги, ходил в букинистические магазины, хорошо знал Толстого, Короленко, Чехова, — и что’ ж у них перенял? сколько тысяч загубил? Или, например, тот полковник, друг Иоссе, еще и во Владимирском изоляторе хохотавший, как он старых евреев запирал в погреб со льдом, — во всех беспутствах своих боялся, чтоб только не узнала жена: она верила в него, считала благородным, и он этим дорожил. Но смеем ли мы принять это чувство за плацдармик добра на его сердце? 

Почему так цепко уже второе столетие они дорожат цветом небес? При Лермонтове были — «и вы, мундиры голубые!», потом были голубые фуражки, голубые погоны, голубые петлицы, им велели быть не такими заметными, голубые поля все прятались от народной благодарности, все стягивались на их головах и плечах — и остались кантиками, ободочками узкими, — а все-таки голубыми!

Это — только ли маскарад?

Или всякая чернота должна хоть изредка причащаться неба? 

— Красиво бы думать так. Но когда узнаешь, в какой форме тянулся к святому, например, Ягода… Рассказывает очевидец (из окружения Горького, в то время близкого к Ягоде): в поместье Ягоды под Москвой в предбаннике стояли иконы — специально для того, что Ягода со товарищами, раздевшись, стреляли в них из револьверов, а потом шли мыться…

Как это понять: ЗЛОДЕЙ? Что это такое? Есть ли это на свете?

Нам бы ближе сказать, что не может их быть, что нет их. Допустимо сказке рисовать злодеев — для детей, для простоты картины. А когда великая мировая литература прошлых веков выдувает и выдувает нам образы густочерных злодеев — и Шекспир, и Шиллер, и Диккенс — нам это кажется отчасти уже балаганным, неловким для современного восприятия. И главное: как нарисованы эти злодеи? Их злодеи отлично сознают себя злодеями и душу свою — черной. Так и рассуждают: не могу жить, если не делаю зла. Дай-ка я натравлю отца на брата! Дай-ка упьюсь страданиями жертвы! Яго отчетливо называет свои цели и побуждения — черными, рожденными ненавистью.

Нет, так не бывает! Чтобы делать зло, человек должен прежде осознать его как добро или как осмысленное закономерное действие. Такова, к счастью, природа человека, что он должен искать оПРАВДАние своим действиям.

У Макбета слабы были оправдания — и загрызла его совесть. Да и Яго — ягненок. Десятком трупов обрывалась фантазия и душевные силы шекспировских злодеев. Потому что у них не было и д е о л о г и и.

Идеология! — это она дает искомое оправдание злодейству и нужную долгую твердость злодею. Та общественная теория, которая помогает ему перед собой и перед другими обелять свои поступки, и слышать не укоры, не проклятья, а хвалы и почет. Так инквизиторы укрепляли себя христианством, завоеватели — возвеличением родины, колонизаторы — цивилизацией, нацисты — расой, якобинцы (ранние и поздние) — равенством, братством, счастьем будущих поколений.

Благодаря ИДЕОЛОГИИ досталось 20-му веку испытать злодейство миллионное. Его не опровергнуть, не обойти, не замолчать — и как же при этом осмелимся мы настаивать, что злодеев — не бывает? А кто ж эти миллионы уничтожал? А без злодеев — Архипелага бы не было. 

Прошел слух в 18-м — 20-м годах, будто Петроградская ЧК и Одесская своих осужденных не всех расстреливали, а некоторыми кормили (живье) зверей городских зверинцев. Я не знаю, правда это или навет, и если были случаи, то сколько. Но я и не стал бы изыскивать доказательств: по обычаю голубых кантов я предложил бы им доказать нам что это невозможно. А где же в условиях голода тех лет доставать пищу для зверинца? Отрывать у рабочего класса? Этим врагам все равно умирать — отчего ж бы смертью своей им не поддержать зверохозяйства Республики и так способствовать нашему шагу в будущее? Разве это — не целесообразно?

Вот та черта, которую не переступить шекспировскому злодею, но злодей с идеологией переходит ее — и глаза его остаются ясны.

Физика знает п о р о г о в ы е величины или явления. Это такие, которых вовсе нет, пока не перейден некий, природе известный, природою зашифрованный ПОРОГ. Сколько не свети желтым светом на литий — он не отдает электронов, а вспыхнул слабый голубенький — и вырваны (переступлен порог фотоэффекта)! Охлаждай кислород за сто градусов, сжимай любым давлением — держится газ, не сдается! Но переступлено сто восемнадцать — и потек, жидкость.

И, видимо, злодейство есть тоже величина пороговая. Да, колеблется, мечется человек всю жизнь между злом и добром, оскользается, срывается, карабкается, раскаивается, снова затемняется — но пока не переступлен порог злодейства — в его возможностях возврат, и сам он — еще в объеме нашей надежды. Когда же густотою злых поступков или какой-то степенью их или абсолютностью власти он вдруг переходит через порог — он ушел из человечества. И может быть — без возврата.

___

Представление о справедливости в глазах людей исстари складывается из двух половин: добродетель торжествует, а порок наказан.

Посчастливилось нам дожить до такого времени, когда добродетель хоть и не торжествует, но и не всегда травится псами. Добродетель битая, хилая, теперь допущена войти в своем рубище, сидеть в уголке, только не пикать. 

Однако никто не смеет обмолвиться о пороке. Да, над добродетелью измывались, но порока при этом — не было. Да, сколько-то миллионов спущено под откос — а виновных в этом не было. И если кто только икнет: «а как же те, кто…» — ему со всех сторон укоризненно, на первых порах дружелюбиво: «ну что-о вы, товарищи! ну зачем же старые раны тревожить?!» А потом и дубинкой: «Цыц, недобитые! Нареабилитировали вас!»

И вот в Западной Германии к 1966 году осуждено ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТЬ ТЫСЯЧ преступных нацистов — и мы захлебываемся, мы страниц газетных и радиочасов на это не жалеем, мы и после работы остаемся на митинг и проголосуем: МАЛО! И 86 тысяч — мало! и 20 лет — мало! продолжить!

А у нас осудили (по рассказам Военной Коллегии ВерхСуда) — около ДЕСЯТИ ЧЕЛОВЕК.

То, что за Одером, за Рейном — это нас печет. А то, что в Подмосковье и под Сочами за зелеными заборами, а то, что убийцы наших мужей и отцов ездят по нашим улицам и мы им дорогу уступаем — это нас не печет, не трогает, это — «старое ворошить». 

А между тем если 86 тысяч западно-германских перевести на нас по пропорции, это было бы для нашей страны ЧЕТВЕРТЬ МИЛЛИОНА!

Но и за четверть столетия мы никого их не нашли, мы никого их не вызвали в суд, мы боимся разбредить ихраны. И как символ их всех живет на улице Грановского 3 самодовольный, тупой, до сих пор ни в чем не убедившийся Молотов, весь пропитанный нашей кровью, и благородно переходит тротуар сесть в длинный широкий автомобиль.

Загадка, которую не нам, современникам, разгадать: ДЛЯ ЧЕГО Германии дано наказать своих злодеев, а России — не дано? Что ж за гибельный путь будет у нас, если не дано нам очиститься от этой скверны, гниющей в нашем теле? Чему же сможет Россия научить мир?

В немецких судебных процессах то там, то сям, бывает дивное явление: подсудимый берется за голову, отказывается от защиты и ни о чем не просит больше суд. Он говорит, что череда его преступлений, вызванная и проведенная перед ним вновь, наполняет его отвращением и он не хочет больше жить.

Вот высшее достижение суда: когда порок настолько осужден, что от него отшатывается и преступник.

Страна, которая восемьдесят шесть тысяч раз с помоста судьи осудила порок (и бесповоротно осудила его в литературе и среди молодежи) — год за годом, ступенька за ступенькой очищается от него. 

А что делать нам?.. Когда-нибудь наши потомки назовут несколько наших поколений — поколениями слюнтяев: сперва мы покорно позволяли избивать нас миллионами, потом мы заботливо холили убийц в их благополучной старости.

Что же делать, если великая традиция русского покаяния им непонятна и смешна? что же делать, если животный страх перенести даже сотую долю того, что они причиняли другим, перевешивает в них всякую наклонность к справедливости? Если жадной охапкой они держатся за урожай благ, взращенный на крови погибших?

Разумеется, те, кто крутил ручку мясорубки, ну хотя бы в тридцать седьмом году, уже немолоды, им от пятидесяти до восьмидесяти лет, всю лучшую пору свою они прожили безбедно, сытно, в комфорте — и всякое РАВНОЕ возмездие опоздало, уже не может совершиться над ними.

Но пусть мы будем великодушны, мы не будем расстреливать их, мы не будем наливать их соленой водой, обсыпать клопами, взнуздывать в «ласточку», держать на бессонной выстойке по неделе, ни бить их сапогами, ни резиновыми дубинками, ни сжимать череп железным кольцом, ни втеснять их в камеру как багаж, чтоб лежали один на другом, — ничего из того, что делали они! Но перед страной нашей и перед нашими детьми мы обязаны ВСЕХ РАЗЫСКАТЬ И ВСЕХ СУДИТЬ! Судить уже не столько их, сколько их преступления. Добиться, чтоб каждый из них хотя бы сказал громко:

— Да, я был палач и убийца.

И если б это было произнесено в нашей стране ТОЛЬКО четверть миллиона раз (по пропорции, чтоб не отстать от Западной Германии) — так может быть и хватило бы?

В 20 веке нельзя же десятилетиями не различать, что такое подсудное зверство и что такое «старое», которое «не надо ворошить»!

Мы должны осудить публично самую ИДЕЮ расправы одних людей над другими! Молча’ о пороке, вгоняя его в туловище, чтоб только не выпер наружу, — мы СЕЕМ его, и он еще тысячекратно взойдет в будущем. Не наказывая, даже не порицая злодеев, мы не просто оберегаем их ничтожную старость — мы тем самым из-под новых поколений вырываем всякие основы справедливости. Оттого-то они «равнодушные» и растут, а не из-за «слабости воспитательной работы». Молодые усваивают, что подлость никогда на земле не наказуется, но всегда приносит благополучие.

И неуютно же, и страшно будет в такой стране жить!

Agentura.ru 2022

П.В. Густерин. Советская разведка на Ближнем и Среднем Востоке в 1920–30-х годах (отрывок из книги)

Советское государство для реализации своей внешней политики и подготовки к возможным военным конфликтам раскинуло разведывательную сеть по всему миру, в том числе в странах Ближнего и Среднего Востока. В монографии рассматриваются организация работы и операции советских разведслужб в названных регионах для распространения влияния первого социалистического государства в странах, зависевших от Великобритании, для противодействия деятельности нацистских спецлужб, а также для пропаганды коммунистической идеологии. Впервые в научной литературе детально рассматривается деятельность Восточного / Специального факультета Военной академии РККА им. М.В. Фрунзе за все время его функционирования. Для всех интересующихся историей разведки и международных отношений.

Формирование Восточного / Специального факультета Военной академии РККА им. М.В. Фрунзе

Военная разведка РККА на начальном этапе своей деятельности испытывала сильный кадровый голод. Особенно остро недостаток кадров ощущался на восточном «направлении». Это стало одной из причин, по которой было принято предложение бывшего начальника Азиатской части Главного Штаба А.А. Давлетшина: 20 сентября 1919 г. он представил начальнику Всероссийского Главного Штаба РККА Н.И. Раттэлю докладную записку о целесообразности организации в связи с общей политической обстановкой особого Отдела восточных языков при Академии Генштаба РККА. Эта докладная записка была представлена председателю РВСР Л.Д. Троцкому, который одобрил идею и издал соответствующий приказ. В феврале 1920 г. на основании Приказа РВСР № 137 от 29 января 1920 г. при Академии Генштаба РККА было открыто восточное отделение.

ПРИКАЗ

Революционного Военного Совета Республики

№ 137

29 января 1920 года, гор. Москва

            Ввиду того, что Республика граничит с массою коренных мусульманских народностей (Хива, Бухара, Персия, Индия и т.п.) и продвинувшаяся далеко вглубь Туркестана наша Красная Армия ощущает острую нужду в специалистах-востоковедах, с 1-го февраля с.г. при Академии Генерального Штаба Рабоче-Крестьянской Красной Армии учреждается Восточное отделение Академии на 40 слушателей согласно прилагаемого при сем положения и штата.

            Подготовительные работы начать немедленно с таким расчетом, чтобы с 1-го февраля могли начаться регулярные занятия.

Председатель Революционного Военного Совета Республики

Л. Троцкий

Имеет место заблуждение, что основателем востотделения является второй (по порядку) начальник Академии Андрей Евгеньевич Снесарев, бывший генерал-лейтенант царской армии, опытный разведчик и выдающийся востоковед. В действительности он был его старшим руководителем по Ближнему и Среднему Востоку и главным руководителем по военной географии и статистике по совместительству в период с 23 июля 1919 г. по 23 сентября 1924 г., несомненно, много сделав для организации работы востотделения. Приказ РВСР № 1675 от 5 августа 1921 г. гласил: «Начальника Академии Генштаба РККА тов. Снесарева освободить от его нынешних обязанностей и оставить его в должности профессора. РВСР выражает тов. Снесареву признательность за понесенную им в тяжелое для Академии время работу по поддержанию и устроению Академии». Архивные данные также не подтверждают, что Снесарев являлся или исполнял обязанности начальника востотделения.

Первым начальником востотделения по предложению Снесарева стал А.Д. Тарановский. В 1926 г. начальник Востфака Н.Н.Шварц отмечал: «От основания Восточного отдела, с 11 февраля 1920 г. до августа 1923 г. сменились 6 начальников отдела. Только с 1922 г. жизнь Восточного отдела начинает упорядочиваться». Это же подтверждается другими архивными материалами по истории Востфака: «Ученая деятельность Восточного отделения начинает стабилизироваться лишь с назначением начальником Отделения Доливо-Добровольского».

В «Положении о Восточном Отделении Академии Генерального Штаба», подготовленном Снесаревым, говорилось:

«1) С целью подготовки военнослужащих для службы Генерального Штаба и Красной Армии на восточных окраинах и сопредельных странах Среднего, Ближнего и Дальнего Востока, а также для службы по военно-дипломатической части утверждается в составе Академии Генерального Штаба Восточное Отделение.

2) Ежегодно на Восточное отделение Академии зачисляются из числа желающих 20 человек, выдержавших вступительный экзамен в Академию Генерального Штаба, и 20 человек, командируемых Комиссариатом Иностранных Дел также после особого испытания.

3) Помимо изучения языков, в Восточном отделении Академии проходится ряд специальных предметов, положенных по общей программе Академии, чтобы выпускаемые из отделения специалисты-востоковеды в то же время являлись бы и Генштабистами, получившими соответствующую высшую военную подготовку для службы по Генеральному Штабу. Для слушателей, командируемых Комиссариатом Иностранных Дел, военные предметы не обязательны.

<…>

8) Установление учебной программы специальных по Востоку предметов и организация порядка обучения по этим предметам, как и во всей Академии, предоставляется Конференции, куда членами входят Заведывающий Отделением, Представитель из Комиссариата Иностранных Дел, Помощник Заведывающего Отделением, а также все преподаватели, руководители занятий и заведывающие обучающимися слушателями.

<…>

12) В Восточном отделении изучаются языки: турецкий (2 наречия), персидский (2 наречия), индустани, английский, основы арабского языка, китайский, японский, корейский и монгольский, а также проходится краткий курс мусульманского права, страноведения, военная географии и статистика Ближнего, Среднего и Дальнего Востока, история и практика внешних сношений, торговое право и история дипломатических сношений с восточными странами.

Помимо этого преподаются военные науки общего академического курса по программам, установленным в порядке ст. 8…

13) Все преподаватели и руководители практических занятий принимаются Начальником Академии из числа лиц, имеющих соответствующую подготовку, и утверждаются Конференцией.<…>».

К открытию востотделения преподавателей по монгольскому и корейскому языкам подобрать не удалось, а позже от идеи преподавания этих языков было решено отказаться вовсе.

Востотделение начало функционировать с 11 февраля. «Приказом Академии Генерального Штаба РККА № 29-б от 10 февраля 1920 г. по Восточному отделению», подписанного Снесаревым, все его слушатели были разделены на слушателей старшего курса (20 чел.) и слушателей младшего курса (20 чел.).

Военнослужащие на обоих курсах были представлены слушателями Академии Генштаба (еще 20 чел.), которые, пользуясь тем, что занятия на востотделении проводились по вечерам, одновременно проходили обучение и на Основном факультете, и на востотделении.

Тем же Приказом Снесарева на основной курс востотделения зачислялись 12 сотрудников НКИД, в том числе С.К. Пастухов. Лица, командированные по линии НКИД, обучались и на ускоренном курсе. Обстоятельства их обучения и положение в неведомственном учебном заведении проясняет письмо Л.М. Карахана«В комиссию ЦК РКП по проверке личного состава слушателей Военной Академии РККА» от 16 сентября 1922 г. на имя секретаря ЦК РКП(б) В.В. Куйбышева: «НКИД неоднократно обращался в ЦК РКП с просьбой откомандировать в распоряжение НКИД партийных товарищей для политической работы на Востоке. Наши требования до сих пор не были ЦК достаточно удовлетворены. Это обстоятельство заставило НКИД принять участие в организации Востотдела Военной академии РККА, ставящего своей целью подготовить кадр военно-политических и дипломатических работников на Востоке. В свое время на Востотдел для вышеуказанной цели НКИД был откомандирован целый ряд работников».

Примерно половину всех слушателей на каждом курсе составляли вольнослушатели.

Примечания

  • Главный Штаб — один из структурных органов Военного министерства Российской Империи, функции которого заключались в высшем управлении военно-сухопутными силами в строевом и инспекционном отношениях, в т.ч. отчетность личного состава войск, комплектование, формирование и расформирование войсковых частей, продвижение по службе, пенсии, награждения и т.п.
  • Нельзя путать с: Генеральный Штаб — общее название чинов высших войсковых штабов Российской Империи, являвшихся ближайшими помощниками строевых начальников для разработки деталей военных операций и руководства их выполнением. Научную подготовку офицеры ГШ получали в военных академиях, куда поступали по выслуге определенного числа лет. Функции ГШ заключались в разработке вопросов, касавшихся подготовки к войне, и заведовании военными сообщениями.
  • Давлетшин, Азис Абделлевич (Абдулгазиз; 1861–1920) — офицер-востоковед, один из виднейших военных арабистов. Окончил Павловское военное училище, НАГШ, Офицерские курсы восточных языков при Азиатском департаменте МИД. В 1898 г. —командировка в Хиджаз. Служил в Кавказском военном округе, Туркестанском военном округе, в Главном Штабе. Генерал-майор ГШ (1913). Автор работ по политической географии.
  • Раттэль, Николай Иосифович (1875–1938) — военный деятель. Окончил Павловское военное училище (1896), НАГШ (1902). Участник Русско-японской и Первой мировой войн. В РККА с 1918 г.: начштаба Высшего военного совета, нач. ПШ РВСР, нач. Всероглавштаба. С июня 1920 г. — пред. Военно-законодательного совещания при РВСР. С 1925 г. — в народном хозяйстве.
  • С назначением начальником Академии ГШ РККА М.Н. Тухачевского 5 августа 1921 г. переименована в Военную академию РККА. Нельзя путать с Академией ГШ РККА, созданной в 1936 г. на основе оперативного факультета ВА РККА им. М.В. Фрунзе.
  • РГВА. Ф. 24696, оп. 1, д. 78, л. 48.
  • РГВА. Ф. 24696, оп. 1, д. 78, л. 53; Ф. 4, оп. 12, д. 9, л. 195.
  • Снесарев, Андрей Евгеньевич (1865–1937) — военачальник, разведчик-ученый. Окончил матфак Московского университета и Московскую консерваторию (1888), Московское пехотное училище (1890), НАГШ (1899). С 1904 г. — при ГШ, преподаватель военной географии в военных училищах. Участник Первой мировой войны. В РККА с 1918 г. В 1919–1921 гг. — начальник Академии ГШ РККА, в 1921–1930 гг. — ректор и профессор МИВ, профессор военных академий. Автор трудов по военной географии и статистике, имевших востоковедную ценность.
  • РГВА. Ф 24696, оп. 1, д. 180, л. 190(об.)–191.
  • РГВА. Ф. 4, оп. 12, д. 18, л. 52(об.).
  • Тарановский, Александр Дмитриевич (1885–1938) — офицер-топограф. Окончил Военно-Топографическое училище (1907), НАГШ (1914), Киевскую школу летчиков-наблюдателей (1917). В РККА с 1918 г. В феврале – октябре 1920 г. — нач. востотделения Академии ГШ РККА. Позже — на командных должностях. В 1923–1930 гг. — нач. Корпуса военных топографов.
  • Шварц, Николай Николаевич (1882–1944) — военный-ученый. Окончил Новгородское реальное училище, Московское военное училище (1904), НАГШ (1911). Участник Русско-японской, Первой мировой и Гражданской войн. В РККА с 1918 г. Нач. разведотделения военно-статистического отдела Оперативного Управления Всероссийского Главного шта-ба. С 1920 г. — преподаватель ВА РККА им. М.В. Фрунзе, в т.ч. с 9 августа 1923 г. по 1927 г. — нач. Востфака. С 1936 г. — преподаватель Академии ГШ РККА. Автор военно-теоретических работ.
  • РГВА. Ф. 24696, оп. 1, д. 78, л. 42.
  • Доливо-Добровольский, Борис Иосифович (Осипович) (1873 – ?) — военный-ученый, капитан 1-го ранга. Окончил Морской кадетский корпус (1893). Служил на Черноморском флоте. Во время Первой мировой войны служил в Морском ГШ. В 1918 г. — пред. русско-германской комиссии по морским вопросам, в 1919 г. — лектор военно-морского дела на курсах военной разведки при Наркомате морских дел. С 1920 г. — в Академии ГШ РККА, в т.ч. нач. востотдела с 1 августа 1921 г. по 9 августа 1923 г. С 1923 г. — нач. кафедры иностранных языков ВА РККА. Автор военно-теоретических трудов. (Прим. П.Г.).
  • РГВА. Ф. 24696, оп. 1, д. 78, л. 50(об).
  • РГВА. Ф. 4, оп. 12, д. 9, л. 197–197(об).
  • РГВА. Ф. 24696, оп. 1, д. 78, л. 51(об).
  • РГВА. Ф. 24696, оп. 1, д. 159, л. 81.
  • Пастухов, Сергей Константинович (псевдоним — С. Иранский; 1887–1940) — дипломат. Окончил юрфак МГУ, востотдел Военной академии РККА (1923). Автор ок. 80 работ по истории Персии, советско-персидским отношениям.
  • Карахан, Лев Михайлович (настоящее имя — Левон Михайлович Караханян; 1889–1937) — государственный деятель, дипломат. В 1918–1934 гг. (с перерывами) — зам. наркоминдел.
  • РГВА. Ф. 24696, оп. 1, д. 170, л. 50.

Agentura.ru 2022

Владислав Минаев. Тайное становится явным (глава из книги)

Эта книга разоблачает деятельность шпионов, диверсантов, террористов — всех тех, кто ведет тайную войну против Советского Союза и других социалистических стран. В ней использовано большое количество фактов, характеризующих подрывную деятельность империалистических разведок. Военное издательство Министерства обороны Союза ССР Москва — 1960 год.

Разведка «Святого престола»

На гербе Ватикана изображены скрещенные ключи. Одним ключом католическая церковь как бы открывает доступ ко всему, что ее интересует, а другим — запирает все, что ей противоречит. Это изображение на гербе весьма символично.

Чтобы иметь доступ ко всему сокровенному в международной политике, римские папы создали широко разветвленную разведывательную организацию.

Разведку Ватикана фактически обслуживает вся католическая церковная иерархия. Свыше полусотни «дипломатических» представителей папы и полторы тысячи архиепископов и епископов, руководящих католическим духовенством в разных частях света, систематически собирают самую различную информацию от десятков тысяч подчиненных им низших церковных чинов и направляют ее в Ватикан. Добыванием разведывательной информации занимаются многочисленные монашеские ордена, созданные Ватиканом. Наконец, для этой цели Ватикан использует множество разных католических организаций, объединяемых ассоциацией «Католическое действие», а также политические партии католиков.

Важнейшими организующими центрами ватиканской разведки являются резиденции папских дипломатов — нунциев (послов), интернунциев (посланников) и апостолических легатов (церковных представителей папы).

Весь поток собираемой информации поступает в специальное ведомство Ватикана — «Конгрегацию священной канцелярии», учрежденную в 1542 году и заменившую собой «Великую римскую инквизицию». Огромный аппарат чиновников ежедневно тщательно изучает и классифицирует поступающие сведения. ТомасМорган, автор книги о Ватикане, метко названной им «Пост подслушивания» пишет: «День и ночь стекаются к святому престолу вести, дурные и хорошие, из самых отдаленных уголков мира».

В октябре 1939 года, спустя месяц после начала второй мировой войны, Ватикан создал при своем государственном секретариате так называемое «Бюро информации», которое возглавил бывший католический епископ в царской России Евреинов — один из старейших деятелей Ватикана на поприще шпионажа. Это бюро организовало свои филиалы в важнейших центрах и в особенности в районах, где происходили военные действия. Сеть филиалов систематически расширялась. Они имелись в Вашингтоне и Токио, в Каире и Бангкоке, в нейтральных странах и во многих пунктах оккупированной гитлеровцами территории. Сотни специальных агентов каждодневно занимались выполнением заданий бюро.

Под видом «розыска военнопленных и беженцев», «помощи голодающим» и т.п. «Бюро информации» распространило свою деятельность на все театры военных действий. Маскируясь «благотворительными» целями, ватиканская агентура проникала в лагеря для военнопленных и интернированных, завязывала связи с беженцами и эмигрантами, снабжала их радиоприемниками, литературой, музыкальными инструментами. Все это служило ширмой для шпионской работы. К концу войны «Бюро информации» Ватикана разрослось в крупнейшую разведывательную организацию, обслуживавшую как США и Англию, так и фашисткую Германию, с центром, насчитывающим в своем аппарате до 150 человек. Бюро представляло собой подсобный орган ватиканской разведки, которым является так называемый «Центр информации для бога» («Чентро информационе про део»).

Еще в самом начале второй мировой войны Ватикан начал добиваться установления «взаимодействия» своей разведки с соответствующими американскими инстанциями. Один из католических иерархов в США, епископ Джемс Райан, опубликовал 12 мая 1940 года в газете «Нью-Йорк Таймс» статью, в которой доказывал целесообразность для Соединенных Штатов установления дипломатических отношений с Ватиканом. Указывая на политические выгоды этого, епископ особенно подчеркивал, что Ватикан — самая информированная в мире организация.

Соединенные Штаты охотно пошли на установление неофициальных дипломатических отношений с Ватиканом. В 1940 году в Ватикан прибыл личный представитель США Майрон Тэйлор — бывший президент стального концерна «Юнайтэд стейтс стил корпорэйшн», директор «Ферст нэйшнл бэнк» в Нью-Йорке и глава ряда других фирм, контролируемых банкирским домом Моргана.

«Одна из целей, которую преследовал Тэйлор, — пишет американский журналист Чанфарра, — состояла в сборе максимума возможных сведений… Дело в том, что с самого начала войны Ватикан все время располагал весьма значительной и бесперебойно поступавшей информацией о внутреннем положении в различных районах Европы, исключая СССР.

Можно безошибочно утверждать, что в распоряжение Тэйлора были предоставлены сведения, которые сразу же были переданы президенту Рузвельту».

Ватикан, по словам Чанфарра, в одно и то же время стремился не портить отношений с Муссолини и доставлял информацию его противникам.

По окончании войны разведка Ватикана подверглась реорганизации, объединившись с разведывательной службой ордена иезуитов. Вновь созданный орган, возглавляемый генералом иезуитского ордена Жанссеном, был подчинен исполняющему обязанности государственного секретаря Ватикана кардиналу Монтини.Заместителями Жанссена были назначены директор «Чентро информационе про део» Морлион — монах доминиканского ордена, бельгиец по происхождению, и директор шпионской организации иезуитов Шмидер.

Разведывательной деятельностью католической церкви, как пишет анонимный автор книги «Секретные документы ватиканской дипломатии», вышедшей в Италии в апреле 1948 года, руководил непосредственно и лично папа Пий XII. Он часто устраивал совещания с участием кардинала Монтини и других деятелей Ватикана.

Пражское телеграфное агентство 29 июня 1948 год сообщало, что между правительством США и Ватиканом было заключено секретное соглашение, по которому США взяло на себя финансирование «антикоммунистической» деятельности Ватикана. Папа Пий XII, со своей стороны, обязался максимально активизировать деятельность Ватикана против стран народной демократии и СССР. Фактически США финансировали Ватикан и раньше. По сообщениям печати, в 1947 году на разведывательную деятельность Ватикана только в Европе США предоставили около 500 тысяч долларов.

В конце апреля 1948 года в одной из румынских газет была опубликована статья под названием «Деятельность шпионской службы Ватикана», в которой излагалась суть новых директивных указаний, преподанных Пием XII своей разведке. Папа требовал, чтобы все католические организации, монашеские ордена и отдельные церковные деятели максимально использовали свои возможности для сбора разведывательных сведений, чтобы вся периферийная сеть ватиканской разведки немедленно установила контакт с местными резидентурами американской и английской разведок и передавала им всю информацию общего характера, которую возможно использовать для усиления борьбы с коммунизмом. Информацию особо секретного характера папа предложил направлять в главный центр ватиканской разведки.

Разведка США оказывает свое влияние на разведку Ватикана и через орден иезуитов, значительное число членов которого составляют американцы. Из 28 234 иезитов, имевшихся в мире к концу 1946 года, 6282 находились в Соединенных Штатах, а их нью-йоркская организация насчитывала 1200 членов, 4973 — в Испании, 4566 — в Англии, Канаде, Ирландии и Бельгии, 3154 — в Германии и Голландии, 3100 — во Франции, 2450 — в Латинской Америке, 2353 — в Италии и 1356 — в других странах.

Немецкий журнал «Вельтбюне» опубликовал статью Джузеппе Наварра под названием «Небесная рать», в которой рассказывается о подрывной деятельности иезуитов.

«Этот главный, наиболее боеспособный, наиболее опасный отряд «стратегических резервов» папы, — пишет автор. — У иезуитов нет определенной сферы действия, им поручаются, так сказать «специальные» задания… Они представляют особый ударный отряд. Орден иезуитов является венцом державы папы и одновременно самым эффективным ее оружием. Там, где нужно пробить брешь для проникновения политики католицизма, там, где нужно ликвидировать прорыв в собственных рядах, там, где «небесные полки» начинают шататься под ударами, — там на арене появляются иезуиты. Это — палачи и инквизиторы во времена борьбы с реформацией, это — воспитатели в княжеских домах до и после французской революции, это — авангард империализма в колониях, это — автоматчики в сражении против социализма».

Большую роль в деятельности разведки Ватикана играет также орден доминиканцев, или «братьев-проповедников». В прошлом представители этого воинствующего католического ордена обычно руководили инквизиционными трибуналами и другими органами ватиканского сыска, а также возглавляли высшую цензуру. Характер деятельности доминиканцев соответственно отражен на их гербе, на котором выгравирована собака, несущая в пасти горящий факел, и изображен патрон ордена св. Доминика, прижимающий палец к губам. Отсюда и другое наименование доминиканцев — «псы господни». Любопытен и тот факт, что по уставу ордена браться его имеют право разговаривать друг с другом только два часа в сутки.

Несмотря на многовековой опыт в области всякихвидов тайной борьбы с прогрессивными движениями, католическая церковь терпит на этом фронте одно поражение за другим. Поэтому Ватикан уделяет много внимания подбору и подготовке кадров для своего шпионского аппарата. Этим делом руководят два ватиканских органа — «Конгрегация семинарий, университетов и исследований» и «Конгрегация пропаганды веры».

Главной задачей разведка Ватикана считает подготовку агентов для ведения подрывной работы в странах народной демократии и в Советском Союзе.

Разоблачения Алигьеро Тонди

Говоря о Ватикане, нельзя обойти молчанием разоблачений, сделанных бывшим профессором ватиканского Грегорианского университета Алигьеро Тонди. Выходец из буржуазной семьи, архитектор и художник по образованию, Тонди 16 лет, с 19366 и до весны 1952 года, состял членом ордена иезуитов и достиг весьма высокого положения в ватиканской иерархии. В последнее время он занимал пост вице-директора института высшей религиозной культуры Грегорианского университета. Последняя его деятельность на этом посту была связана с очень ответственным заданием Ватикана.

Тонди было поручено изучать марксизм, положение в СССР и странах народной демократии с тем, чтобы «доказать необоснованность» этого учения и дать теоретическое направление в борьбе против социализма. Выполняя это поручение Ватикана, Тонди после длительной и сложной внутренней борьбына 44-м году жизни отказался от католицизма и примкнул к коммунистам.

В 1952 году в органе итальянской коммунистической партии «Унита» Тонди опубликовал ряд разоблачительных статей о Ватикане, изданных затем отдельной брошюрой по названием «Ватикан и неофашизм». В начале 1953 года во Флоренции была опубликована книга Тонди «Иезуиты», и несколько месяцев спустя вышла в Риме новая его работа под названием «Тайная власть иезуитов».

Интересны разоблачения Тонди о «Католическом действии» («Акционе каттолика») — этой крупнейшей политической организации Ватикана. По его словам, на бумаге «Католическое действие» не должно заниматься политикой, но факты говорят, что в его «учреждениях, на собраниях, на лекциях — словом, повсюду господствовала политика и самый неистовый, свирепый антикоммунизм, кровожадный даже в выражениях». Глава «Католического действия» Луиджи Джедда является инициатором создания «религиозных» организаций нового типа. Речь идет о «Гражданских комитетах».

Эти комитеты были основаны в феврале 1948 года и сразу же приняли активное политическое участие в подготовке избирательной кампании в Италии. Так называемые «Гражданские комитеты» являются в буквальном смысле осведомительными организациями Ватикана. В этом легко убедиться, когда обращаешься к такому документу, как «Организация и план работы местного Гражданского комитета», изданному в 1951 году. В названном документе точно указывается, какого рода сведения должны собирать исполнительные органы «Гражданских комитетов». К таким сведениям относятся данные о явной или скрытой деятельности политических партий, об общественном мнении в отношении местных и национальных проблем, представляющих общий интерес. Такие сведенияс обираются в результате наблюдения за новостями, внимательного чтения прессы и сбора сведений и документов. Общественное мнение, как пишется в указанном документе, разведывается путем формулирования точных вопросов, интересующих «Гражданский комитет» и направление этих вопросов значительному числу лиц различного социального положения. Ответы аккуратно аннотируются.

В одной из своих книг Тонди указывает на огромную финансовую поддержку, оказываемую американскими монополиями Ватикану.

«Монсиньр Фаллани из ватиканского секретариата иностранных дел, — пишет Тонди, — как-то откровенно сказал мне: «Сейчас Америка посылает нам столько долларов, сколько нам необходимо, ибо она нуждается в нас как в политической силе». Лейбер, личный секретарь папы, также говорил Тонди, что Ватикан «получает из США много долларов… Кардинал Спеллман и Белый дом помогают нам всеми силами».

Агентура Ватикана

Ватикан имеет широкую сеть агентов. Одной из главных задач всей этой сети является подрывная деятельность в странах народной демократии. Пожалуй, наибольшее внимание Ватикана привлекает Чехословакия.

В буржуазной Чехословакии позиции католической реакции были весьма сильными. Католические князья церкви содействовали захвату страны гитлеровской Германией. В годы немецко-фашистской оккупации они активно помогали захватчикам. Предвидя разгром фашистской Германии, ватиканская разведка насаждала на территории Чехословакии шпионско-диверсионную сеть с расчетом на использование ее в послевоенное время.

В качестве организатора этой сети в 1943 году в Чехословакию был заслан под видом антифашиста опытнейший шпион Демислав Колакович. Хорват по национальности, этот «профессор богословия», обосновавшись в Словакии, развил необычайную активность. Во время народного восстания в Словакии осенью 1944 года он проник с помощью католического епископа Шкрабика в ряды повстанцев. Выпытывая у раненых во время исповеди военные тайны и добывая сведения другими путями, Колакович передавал их немецко-фашистским оккупантам через шпионский пункт, помещавшийся в самой епископской резиденции.

Матерый иезуитский шпик создал в Словакии шпионско-диверсионную сеть, носившую конспиративное наименование «Семья». Участники этой разведывательной организации обслуживали одновременно ватиканскую и гитлеровскую разведки.

С сомента образования Чехословацкой Республики Ватикан плел интриги, целью которых являлось свержение народной власти. Вокруг верхушки католической церкви объединялись деятели распущенных и запрещенных фашистских и профашистских партий.

Во время февральских событий 1948 года, когда чехословацкая реакция подготавливала государственный переворот, агентура Ватикна действовала в полном контакте с заговорщиками. Пражский архиепископ Беран обещал им полную поддержку папы. После провала планов реакции Ватикан еще оболее активизировал шпионско-диверсионную деятельность против Чехословакии. Без согласия чехословацкого правительства в Прагу был направлен новый папский нунций — Веролино, широко известный по своей подрывной работе в народно-демократической Венгрии. По его указанию было проведено тайное совещание всех католических епископов в Чехословакии, на котором архиепископ Беран потребовал от имени Веролино усилить подрывную работу. Он предложил епископам создать новые подпольные шпионско-диверсионные группы.

Но не везде папский нунций встретил со стороны низшей церковной иерархии «послушание трупа» (девиз иезуитов, характеризующий беспрекословное повиновение). Многие священники отказались следовать наставлениям посланца Ватикана. Веролино пытался воздействовать на некоторых из них применением различных кар, но это вызвало протесты рядовой массы католиков.

В 1950 и 1951 гг. последовали судебные процессы нескольких групп разоблаченных в Чехословакии тайных агентов Ватикана, уличенных в подрывной деятельности против республики. На скамье подсудимых сидели люли в черных, коричневых и белых сутанах.

Суд установил, что некоторые обвиняемые в период немецко-фашистской оккупации, будучи агентами Ватикана, одновременно сотрудничали с гестапо. Фактически между гестапо и ватиканской разведкой существовал самый тесный контакт в борьбе с народно-освободительным движением. С помощью гестапо Ватикан избавлялся от неугодных ему священников.

Было доказано, что во многих католических монастырях и церквах Чехословакии укрывалось оружие и они служили прибежищем для иностранных шпионов и террористов. Так, католический костел в городе Зноймо был превращен в центр переброски за границу предателей чехословацкого народа, которые затем после соответствующей подгтовки направлялись обратно в Чехословакию для шпионско-диверсионной работы.

Настоятель Премонстрантского монастыря аббат Махалка хранил в укромных уголках обители оружие и боеприпасы, а в мехах органа и других местах прятал около миллиона чехословацких крон, американские доллары, итальянские лиры, золотые и серебрянные вещи. Свой пистолет Махалка держал в исповедальне. Служитель доминиканского ордена и преподаватель католической семинариии в Оломоуце Сильвестр Брайн занимался распространением антигосударственных листовок и использовал кафедру семинарии для того, чтобы сеять недовольство и подстрекать верующих на антинародные выступления.

Столь же неприглядны и деяния трех словацких епископов — Яна Войтешака, Михала Бузалки и Павла Гойдича, которых судили в Братиславею. Эти князья церкви прятали бежавших из Польши бандитов, устраивали склады оружия, печатали контрреволюционную литературу, устанавливали в своих резиденциях тайные радиопередатчики, подготавливали террористические акты.

Чрезвычайную активность в подрывной раблоте против чехословацкого народа проявляли иезуиты, глав которых в Чехословакии Франтишек Шингал был уличен в систематической шпионской деятельности.

В других странах народной демократии, в частности в Польше и Албании, агентура Ватикана также содействовала осуществлению агрессивных планов международной реакции.

В 1952 году польские органы государственной безопасности разоблачили в Кракове большую шпионскую организацию, созданную Ватиканом и польской реакцией.

Шпионов в сутанах возглавлял ксендзЮзеф Лелито. Еще в годы немецко-фашистской оккупации этот «пастырь» организовал фашистскую банду. После освобождения Польши от фашисткой оккупации Лелито с помощью кардинала Сапеги совершил много кровавых преступлений. Поэтому он был вынужден долгое время скрываться под фальшивой фамилией.

В это время Лелито установил связь с американским разведывательным центром в Мюнхене, от которого стал получать инструкции по организации шпионажа и диверсионных действий. Вскоре он привлек к шпионской деятельности некоторых своих некоторых своих коллег ксендзов. Опорным пунктом шпионской организации стала краковская курия, в стенах которой шпионы хранили иностранную валюту и другие ценности, а также оружие.

Задержанный по этому делу бывший нотариус Краковского архиепископства ксендз Похопень сознался, что он тесно сотрудничал с ксендзом Лелито. Ежедневно в архиепископство поступало от 50 до 100 рапортов от католических священников, из которых Похопень черпал нужные шпионские сведения, которые затем передавал ксендзу Лелито для отправки за границу.

Ковалик, один из участников шпионской шайки, признался, что он не останавливался перед вербовкой для шпионской деятельности даже детей.

В начале 1950 года в Ватикане было созвано специальное совещание, на котором обсуждались мероприятия по усилению шпионско-диверсионной деятельности в странах народной демократии. На этом совещании было решено организовать в Риме двухгодичную школу. Окончившие эту школу предназначались для выполнения функций резидентовв странах народной демократии, куда они должны были формально направляться в качестве священников. Кроме того, было решено открыть в Милане и Венеции курсы для подготовки радистов и шифровальщиков с годичным сроком обучения. Слушатели этих курсов также предназначались для работы в странах народной демократии.

Учебные заведения снабжены новейшим американским оборудованием, а в качестве преподавательского персонала в них подвизаются офицеры американской разведки. Контингенты же слушателей подбираются Ватиканом преимущественно из числа духовного звания.

Католическая реакция стремится сорвать строительство социализма в странах народной демократии. Она полагает, что лишний десяток шпионов и диверсантов «высокой квалификации» или тысяча предателей, принадлежащих к разновидности так называемой «массовой агентуры», смогут сделать что-либо решающее в этом направлении. Бдительность свободных народов разбивает эти зловещие планы.

«Конгрегация» в борьбе с коммунизмом

С первых дней Великой Октябрьской социалистической революции Ватикан занял непримиримую, резко враждебную позицию по отношению к Советскому государству. Представитель Временного правительства при Ватикане Лысаковский в течение ряда лет после образования Советской республики именовал себя «представителем России» и осуществлял связь Ватикана с различными белогвардейскими организациями. Одновременно миссия Лысаковского служила для папского престола поставщиком шпионской информации о Советской России. В тот же период Ватикан начал проводить различные мероприятия, имевшие целью подрыв международного и внутриполитического положения нашей страны.

Особую роль в этой подрывной деятельности играла и играет образованная при Ватикане еще в мае 1917 года «Конгрегация восточных церквей», на которую возложено руководство делом распространения «католицизма восточной обрядности» в странах с православным населением. После Октябрьской революции «Восточная конгрегация» превратилась из центра по руководству «воссоединением христианского мира в лоне единой (то есть католической) церкви» в штаб Ватикана по борьбе с коммунизмом и организации антисоветских интриг.

В 1918 году папа Бенедикт XV назначил епископа Ахилла Ратти «апостолическим визитатором по делам России». Советское правительство отказало Ратти в разрешении на въезд в страну. Тогла он получил назначение на пост чрезвычайного нунция в Варшаве. Сын миланского фабриканта, прошедший школу католического воспитания, Ратти оказался ловким и коварным организатором антисоветского шпионажа в дни войны.

Действуя в тесном контакте со «вторым отделом» (так называемой «двойкой») генерального штаба буржуазной Польши, Ратти развернул подрывную деятельность против Советской страны. При его прямом участии в Варшаве были организованы особые курсы для подготовки шпионов и диверсантов из числа католических священников. Во Львове была создана типография для печатания на русском и украинском языках антисоветских листовок и воззваний. В тыл советских войск засылались агенты, которые устанавливали связь с местными ксендзами и, пользуясь их помощью, собирали шпионские сведения и подготавливали всякие провокации.

Антисоветская деятельность Ратти не ограничивалась только пределами Польши. Его уполномоченные и тайные агенты орудовали во всех граничивших с Советской Россией государствах и на Балканах. Сам Ратти и его подручные установили тесную связь со многими эмигрантскими белогвардейскими организациями. Он направлял также деятельность назначенного папой «апостолического визитатора по делам Украины».

В 1920 году Ратти вернулся в Рим, а в следующем году за свои «заслуги» получил кардинальское звание, став наиболее вероятным кандидатом на папский престол.

В 1921-1922 гг. ряд областей нашей страны постигли неурожай и голод. Ватикан обратился к Советскому правительству с предложением направить в Россию миссию якобы для оказания «помощи голодающим».

25 августа 1922 года миссия Ватикана по оказанию «помощи голодающим» прибыла в Крым. В составе миссии было 11 человек, в том числе 3 иезуита. Возглавлял ее американский иезуит, директор одного из колледжей этого ордена в США, «доктор философии» Эдмунд Уолш.

Советское правительство в начале 1924 года потребовало отзыва главы миссии Уолша, изобличенного в антисоветской деятельности. На смену Уолшу Ватикан прислал «святого отца» Германа, но характер и содержание «работы» католической «миссии помощи» от перемены ее руководства не изменились ни на йоту, наоборот, миссия усилила свою подрывную деятельность. Ввиду этого летом 1924 года Советское правительство было вынуждено выслать ее личный состав из пределов страны.

Под различными предлогами католическая реакция пыталась создать свои опорные пункты в Закавказье. В сентябре 1918 года между Ватиканом и католикосом Грузии Кироном IIшли переговоры о слиянии православной и католической церквей. В результате предательства Кирона IIВатикан получил право назначить в Тбилиси католического архиепиксопа. На этот пост папа назначил доминиканца Мориондо, назвав его «апостолическим вкарием и администратором Кавказа». Одновременно папа поручил «неаполитанской провинции» ордена иезуитов распространить свою деятельность на Грузию. В 1921 году после установления в Грузии Советской влсти Мориондо был зам енен архиепископом Сметсом, который пробыл в Тбилиси до августа 1924 года. Деятельность Сметса в Грузии, не имевшая ничего общего с проповедью «слова божьего», завершилась его участием в меньшевистской авантюре, после ликвидации которой Советское правительство выслало Сметса.

«Руссикум»

Убедившись в невозможности «мирного» проникновения в СССР, Ватикан пытался активизировать вредительскую и шпионскую работу католического духовенства внутри Советского Союза и развернул подготовку специальных кадров шпионов и диверсантов, предназначенных для засылки в Советскую страну.

Вопрос о подготовке тайной агентуры для засылки в Советский Союз и об организации работы «по изучению России» был поставлен Ватиканом еще в начале 20-х годов. 12 ноября 1923 года папа в своем послании указал на необходимость «основать и вдохновлять восточный католический институт» в целях изучения Востока и подготовки католических проповедников для СССР.

Инициаторами создания этого института были иезуиты. При ордене иезуитов и был создан так называемый Восточный институт во главе с аббатом Мишелем д’Эрбиньи — сыном французского банкира. В конце 1925 года д’Эрбиньи совершил поездку в СССР и пробыл три недели в Москве. Видимо, это путешествие было необходимо д’Эрбиньи для личного ознакомления со страной. Плодом этой поездки явилась гнуснейшая книжонка, полная самых наглых клеветнических измышлений о нашей стране.

Затем по поручению папы д’Эрбиньи объехал некотороые страны для сбора средств на открытие при Восточном институте «русского колледжа». Многие капиталисты предоставили в распоряжение д’Эрбиньи значительные денежные средства. К 1928 году орден иезуитов получил 4 миллиона лир, из которых около половины было отпущено американской католической организацией «Рыцари Колумба».

Ватикан и орден иезуитов весьма тщательно готовились к открытию «русского колледжа», которому католическая реакция придавала большое значение. В Риме для колледжа было выстроено четырехэтажное здание. В 1930 году «Русский католический колледж имени св. Терезы» был открыт.

Первым директором «Руссикума» был назначен д’Эрбиньи, его заместителем — бывший царский офицер князь Волконский, принявший католичество. В числе преподавателей были: иезуит Яворно — бывший офицер австро-венгерской армии, бывший врангелевский офицер монах Николай Братко, священник Сипягин и другие.

Первый контингент слушателей «Руссикума» почти целиком состоял из белых эмигрантов. Каждый из слушателей прошел самую тщательную проверку. О настоящем лице «Руссикума» свидетельствую некоторые материалы, опубликованные в иностранной печати. Так, австрийская газета «Линцер фольксблатт» сообщала о нем следующее: «Это один из самых странных домов в Риме. Его окна никогда не открываются и двери всегда заперты. Питомцы этого института на протяжении всего срока обучения, который составляет от двух до трех лет, не имеют права принимать посетителей и переписываться с родными. В мрачный дом на улице Карло Альберто имеют доступ лишь некоторые лица, принадлежащие ордену иезуитов». Выпускники школы, по словам газеты, «направляются под чужим именем в зоны, занятые Советами» и путешествуют не в монашеском платье, а в качестве обычных туристов. Перед отъездом каждому из них папа дает особую аудиенцию. «Русским колледжем» руководит австрийский иезуит Швейгль, который, как указывала газета, долгое время жил в СССР. Помощником его состоит австрийский иезуит Веттер. Учащиеся колледжа подбираются главным образом из числа русских белоэмигрантов и перемещенных лиц.

«Русскиум» располагает и собственным пропагандистским аппаратом — Бюро пропаганды, которое издает еженедельный журнал «Леттр де Ром». В течение многих лет журналом руководил иезуит отец Ледит — канадец, русский по матери. Вся пропаганда «Руссикума» имеет антикоммунистическое и антисоветское направление.

Кроме «Руссикума», Ватикан использует для подготовки антисоветской агентуры Грегорианский и Западноукраинский институты, основанные — первый еще в 1883 году, а второй — в 1897 году.

С целью подыскания соответствующих контингентов для таких учреждений, как «Руссукум», Грегорианский и Западноукраинский институты, в некоторых городах учреждены так называемые «Российские католические миссии». Эти миссии выискивают среди белоэмигрантского отребья и гитлеровских военных преступников лиц, желающих принять католичество. После некоторой обработки согласившихся отправляют в Рим для получения специального образования или использования на практике.

Один из преподавателей института по изучению «русской современности» при Фордхемском католическом университетет в Нью-Йорке белоэмигрант, бывший князь Андрей Урусов, в разговоре с А. Тонди поведал о многих фактах антисоветской шпионской деятельности ордена иезуитов.

«Вспоминаю, — пишет Тонди, — с какой тщательностью иезуиты организуют сеть своих агентов во всем мире, стараясь охватить и прибрать к своим рукам эмигрантов, бежавших из Венгрии, Чехословакии и других демократических стран, но в особенности — русских белоэмигрантов. Этим явно провокационным делом занимаются иезуиты православного толка, шныряющие повсюду, где имеются значительные группы эмигрантов».

Как пишет Тонди, большое число белоэмигрантских организаций проводит антисоветскую шпионскую деятельность под руководством иезуитов. К таким организациям относятся «Русский антикоммунистический центр», «Высший монархический совет», «Российское антикоммунистическое объединение», «Союз Андреевского флага», «Комитет объединенных власовцев», «Национально-трудовой союз», «Российское народно-державное движение», «Союз борьбы русского народного движения», «Союз борьбы за освобождение народов России» и другие.

Еще ранее папа создал специальный орган «по изучению большевизма» — «Комиссию по делам России», которую возглавил аббат д’Эрбиньи. На эту комиссию папа возложил задачу «изучения положения религии» в СССР и ведение антисоветской пропаганды. В короткий срок комиссия превратилась в крупнейший центр по распространению самой злостной клеветы на Советский Союз.

В годы войны

Через несколько недель после нападения фашистской Германии на СССР Ватикан заключил с Гитлером соглашение о посылке на оккупированную советскую территорию специально подготовленных священников. Немецкие фашисты считали посланников Ватикана весьма ценным подспорьем для себя. С их помощью, как они полагали, им удастся «примирить русских с немецкой оккупацией».

В 1949 году в Чехословакии вышла книга «Заговор Ватикана против Чехословацкой Республики». В ней приведены факты, показывающие, что Ватикан был осведомлен о готовившемся нападении фашистской Германии на Советский Союз.

Факты таковы. К моменту нападения фашистской Германии на СССР Ватикан располагал уже отпечатанными молитвенниками, предназначенными для граждан СССР, причем первой молитвой была молитва за… Пия XIIи русского царя. Заблаговременно Ватикан начал издавать в Словакии журнал «Православная Русь», редакция которого затем перебазировалась на оккупированную территорию СССР. Во время войны разведывательная служба Ватикана поддерживала тесный контакт с гитлеровской Службой безопасности (СД). Уполномоченный СД по делам церкви Бауэр регулярно приезжал в Рим, где совещался с главой ватиканской разведки Монтини. Во времяэтих совещаний происходил обмен информацией и намечался дальнейший характер сотрудничества обеих систем.

После разгрома Советской Армией гитлеровских полчищ под Сталинградом и по мере развертывания победоносного наступления Советских Вооруженных Сил Ватикан усиливал антисоветскую подрывную работу. Он создавал опорные пункты ватиканской разведки на территории сопредельных с СССР стран, откуда удобнее было тайно переправлять шпионов в Советский Союз. Одновременно Ватикан активизирует свою антисоветскую пропаганду. С 20 апреля 1943 года ватиканское радио начало передачи на русском языке, в которых содержались злобные выпады против Советской влсти, провокационные и клеветнические измышления.

Судебные процессы по делу ватиканских агентов, разоблаченных в послевоенное время в странах народной демократии, вскрыли картину их подрывной антисоветской деятельности. Один из агентов, уже упоминавшийся «профессор богословия» Колакович, предавший гестапо десятки чехословацких патриотов, в 1945 году нелегально перешел границу СССР. Ватикан поручил Колаковичу установить связь с реакционными элементами из среды греко-католиков, или так называемых униатов, проживающих на территории западных областей Украинской ССР, снабдить их деньгами и оружием, с тем чтобы использовать униатов для

Поддержки действовавших в Западной Украине антисоветских банд Степана Бандеры.

Проникнув на советскую территорию, Колакович имел свидание с бандитом Бандерой. Этот гитлеровский наемник, на совести которого кровь тысяч ни в чемне повинных мирных советских людей, встретился на большой лесной лужайке вблизи Перемышля с человеком, одетым в сутану ксендза. Представитель «святой римской церкви» уговаривает главаря банды убийц усилить свои разбойничьи операции. Колакович обещал бандитам оружие, боеприпасы, продовольствие, радиопередатчики и доллары.

Ватикан использовал представителей греко-католической церкви Чехословакии для оказания помощи бандеровским бандам, действовавшим на советской территории в Польше, в Чехословакии. При прямом содействии Ватиканав Чехословакии была создана курьерская и информационно-разведывательная службы бандеровцев. Вдоль специальной дороги, проходившей от польской границы через всю территорию Чехословакии и оканчивавшейся в американской оккупационной зоне Германии, были созданы пункты, которые служили местом укрытия для проезжающих курьеров, снабжения их продовольствием и документами.

Такими опорными пунктами являлись резиденция греко-католического епископа Гойдича (Словакия), женский монастырь вблизи этого города, греко-католическая церковь в Праге и многие другие приходы. Греко-католические священники оказывали содействие бандеровским бандам в их операциях против советской, польской и чехословацких армий. При прямом участии этих священников планировались разбойничьи налеты бандеровцев, священники добывали для них шпионскую информацию, фабриковали подложные документы, обеспечивали нелегальные переходы через границу и т.п.

Кто не слышал имени пламенного писателя-революционера, активного общественного деятеля Советской Украины Ярослава Галана! Его неукротимое, острое перо беспощадно разоблачало истинную деятельность Ватикана. В его гневных памфлетах срывались ханжеские, лицемерные маски с отцов святой церкви, и они предстали во всей своей неприглядности — злобные, коварные враги свободы и демократии, продавшиеся американским империалистам.

Галан был страшен Ватикану. Его решили купить. Писатель-боец с гневом отверг эту попытку. Его пытались запугать. Он ответил новым страстным памфлетом. Тогда папа благословил бандита-бандеровца Стахуру, и 24 октября 1949 года во Львове в своей квартире славный советский патриот Ярослав Галан был зверски убит.

Ватикан активно участвует в холодной войне против Советского Союза и стран народной демократии, поддерживает политику «с позиции силы». В Западнйо Германии Ватикан создает различные католические молодежные объединения. Финансирует эти объединения «союз немецких католиков», во главе которого стоят лица, в прошлом близкие Гитлеру.

В среде католиков растет недовольство политикой Ватикана, его подрывной деятельностью против социалистических стран. В связи с этим «отцы церкви» еще сильнее стали маскировать свою агентуру. Однако растет бдительность трудящихся, и даже тайная политика «послушания трупа» потерпит провал.

Agentura.ru 2022

Сергей и Элина Нестеренко, Александр Нездоля. Досье генерала госбезопасности Александра Нездоли

Скрытые от непосвященных механизмы работы всемогущего КГБ и СБУ, разведка и бизнес, спецслужбы и большая политика, закулисная борьба и интриги на украинском Олимпе власти, предвыборные баталии и война с мафией, — все это удивительным образом переплелось в линии судьбы главного героя этой книги, генерал-майора украинской госбезопасности Александра Ивановича Нездоли.

Александр Иванович Нездоля — генерал-майор СБУ. Как пишут авторы, «Он охранял границу на далекой заставе в песках Таджикистана, возглавлял штаб спецназа КГБ Украины во время войны в Афганистане. Занимался оперативной работой в 5-м управлении и в разведке, как первый начальник аппарата СБУ активно участвовал в создании Службы безопасности Украины, работал замминистра промышленности по вопросам экономической безопасности, помощником премьер-министра… А уволившись из СБУ, ушел в большую политику — заниматься проведением избирательных кампаний крупнейших украинских лидеров и партий». Это первая книга об украинских спецслужбах — она повествует о событиях со времен КГБ и создания СБУ до минувших президентских выборов в Украине.

Мы начинаем публиковать главы из этой книги, которые авторы предоставляют специально для «Агентуры».

Содержание

  • Предисловие

Часть первая

  • Через тернии детства — к звездам на погонах

Глава первая

  • Донбасская «Швейцария»
  • Плата за уголь — жизнь
  • Не выучил таблицу умножения? В милицию
  • Несостоявшаяся казнь начальника милиции
  • Подарки от Т. Шевченка
  • Вальсы, драки, сигареты
  • Первая работа и первая любовь

Глава вторая

  • Защита государстца. В царстве змей и скорпионов
  • Шпионы границу не нарушали
  • Кобры подслушивали разговоры людей
  • Пограничник — журналист

Глава третья

  • С Достоевским, гранатой и блокнотом
  • схватка с экзаменаторами
  • город как первая женщина
  • полоса препятствий в день рождения дочери

Часть вторая

  • Щит и меч — Доспехи воина

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

  • Икра и джинсы — психологическое оружие
  • Человек из управления «н»
  • Дело беглого «афориста»
  • Глава четвертая.
  • Тайная война на идеологическом фронте
  • Идеологический отдел ЦК — фабрика диссидентов
  • «Террориста» посадили за взятки
  • Любовь и ненависть агентессы «Ромашки»
  • Личная жизнь сотрудников «пятерки»
  • Человек, который должен был взорвать Красную площадь
  • Исчезнувший предатель
  • Комитетские интриги

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

  • КГБ на улице Стапана Бандеры
  • Новая власть и «стукачи» из КГБ
  • Сожженные досье

Часть третья. Жизнь в эпоху перемен

Глава первая

Глава вторая

  • Бизнес государственной важности
  • АГ «Украина» против экспортной мафии
  • Хозяин бизнес-империи
  • Бои без правил
  • Приговор мафии советнику Президента и угрозы генералу СБУ
  • «Прилипалы» ставят «жучки»

Глава третья

  • Сражение за директорские миллионы
  • Мост, который построил Анатолий Голубченко
  • 87 миллионов долларов
  • Ночная схватка с милицейскими оборотнями
  • Афганский экзамен на улице Старонаводницкой
  • Почему удивился Лазаренко
  • «Шпана» наносит удар
  • Глава четвертая.
  • Полтавская битва за депутатский мандат
  • Секрет победы на выборах
  • Кинжал в спину
  • Самоубийственное интервью
  • Куда исчезла охрана премьера

Глава пятая

  • Великолепная пятерка и генерал
  • Тридцать тысяч километров партийного строительства
  • Цена победы

Глава шестая

  • Кандидат со сверхспособностями
  • Почему пчеловоды не голосовали за Марчука
  • Бурятские рецепты московских политтехнологов
  • Атака «швондерОВ»
  • Таинственная фраза в квартире на Десятинной
  • Фуршет победителя
  • Подвиг разведчика… в собственной стране
  • Решение по совести

Agentura.ru 2022

Суверенный Интернет не сработал

Мобилизация уже стала тем кризисом, который сломал российскую систему интернет-цензуры Суверенного Интернета. Система строилась в первую очередь для того, чтобы дать цензорам возможность купировать из Москвы «опасный» видео трафик из регионов. Мы все видим, как у них это получается. Наше досье на «Суверенный Интернет» и как его строили.

Система, построенная в рамках реализации проекта Суверенный Интернет, наконец дала цензорам эти возможности. Это стало очевидно после замедления трафика Twitter весной и блокировки TOR в декабре 2021 года.

На конец 2021 года система Суверенного Интернета контролировала 73% интернет-трафика и 100% мобильного трафика.

Система Суверенного Интернета состоит из следующих компонентов:

  • В Москве: Центр управления с непроизносимой аббревиатурой ЦМУ ССОП (Центр Мониторинга и Управления Сетью Связи Общего Пользования)
  • По всей стране: устройства ТСПУ (технические средства противодействия угрозам), установленные у провайдеров.
  • Кроме того, для замещения функций находящихся за рубежом интернет-регистраторов (англ. Regional Internet Registries, RIRs) запущен Реестр адресно-номерных ресурсов сети Интернет (РАНР).
  • Для замещения функций глобального DNS (Domain Name System — компьютерная распределенная система для получения информации о доменах) создана Национальная система доменных имен (НСДИ).

Центр Мониторинга и Управления Сетью Связи Общего Пользования (ЦМУ ССОП)

Адрес: г. Москва, Дербеневская набережная, д.7, стр. 15, в помещениях Главного радиочастотного центра ГРЧЦ, входит в состав Роскомнадзора. ЦМУ ССОП создан для реализации закона «об устойчивом Рунете», который вступил в силу 1 ноября 2019 года.

Директор — Хуторцев Сергей Сергеевич, до того служивший в Службы специальной связи и информации ФСО, на тот момент советник президента Ростелеком.

Заместители:

  • Глазунов Денис Владимирович
  • Корякин Михаил Владимирович

Состав Центра – 70 сотрудников.

Шесть отделов:

  • Оперативно-диспетчерский (инциденты на сетях связи)
  • Отдел анализа целостности и устойчивости ССОП (состояние сетей связи)
  • Отдел анализа маршрутно-адресной информации сети Интернет (маршруты российского Интернета)
  • Отдел кибербезопасности ССОП (инциденты информационной безопасности)
  • Отдел управления специальным оборудованием (мониторинг инцидентов информационной безопасности)
  • Отдел обеспечения информационной безопасности ЦМУ ССОП.

А также:

  • Лаборатория сетевых угроз
  • Отдел поддержки и проектирования информационных систем (временный, на этапе создания системы) – руководитель Евгений Данисович Халиков (до Центра работал в ООО «Поисковый портал «СПУТНИК»», неудачный проект Ростелекома по созданию поисковой системы в противовес Яндексу и Google).

Главными инструментами в руках центра сотрудников являются две системы:

  • ПАС «Мониторинг» — обеспечивает мониторинг маршрутов трафика
  • ПАС «ЦМУ ССОП» — осуществляет мониторинг и управление сетью Интернет на территории России

1. ПАС «Мониторинг» состоит из следующих компонентов:

  • Подсистема взаимодействия с владельцами АС
  • Подсистема контроля маршрутно-адресной информации
  • Подсистема взаимодействия с Реестром АНР (адресно-номерных ресурсов Интернет)
  • Подсистема взаимодействия с ИС «ЦМУ ССОП»
  • Подсистема хранения данных

2. ПАС «ЦМУ ССОП»:

  • Подсистема инвентаризации ресурсов связи
  • Подсистема мониторинга ресурсов связи
  • Подсистема управления инцидентами
  • Подсистема оповещения
  • Подсистема оперативного управления
  • Подсистема единый портал пользователей
  • Подсистема анализа данных
  • Подсистема ИБ (информационной безопасности)

Как работает система управления трафиком

  • Маршрутизация: Операторы отдают данные по BGP, NF, SNMP в ПАС «Мониторинг»
  • Инвентаризация: Данные о каналах и оборудовании отдают ПАС «ЦМУ ССОП» (API/JSON)
  • Оповещение и централизованное управление в случае угроз: через ПАС «ЦМУ ССОП» 

Масштаб охвата системы — до 2500 операторов.

Источники:

Источник схемы: Создание Центра мониторинга и управления сетью связи общего пользования

Оборудование, на котором работает Центр

  • 18 серверов платформы виртуализации Lenovo ThinkSystem SR850
  • 2 системы хранения данных данных Lenovo ThinkSystem DE4000F
  • 2 коммутатора сети хранения SAN Lenovo ThinkSystem DB620S Gen6 FC
  • сервер резервного копирования Lenovo ThinkSystem SR650
  • 2 сервера сетевых сервисов Lenovo ThinkSystem
  • 2 сервера подсистемы ИБ (Тип 1) Lenovo ThinkSystem SR630
  • 2 сервера подсистемы ИБ (Тип 2) ThinkSystem
  • 2 сервера для разработки сетевого сенсора ThinkSystem SR630
  • 3 сервера кластера ZooKeeper на базе ThinkSystem SR630
  • 30 серверов на базе платформы Supermicro SSG-6029P-E1CR24H для СУБД ClickHouse
  • 12 стоечных VGA KVM коммутаторов ATEN с 19′ ЖК дисплеем
  • аппаратные комплексы шифрования «Континент»

Программное обеспечение:

  • «Центр контроля информационной безопасности Р-Вижн» компании R-Vision
  • «Система мониторинга маршрутизации» компании RTK-IT.ROUMON
  • Различные средства шифрования и защиты данных.

Начинка ТСПУ (технических средств противодействия угрозам):

  • EcoDPI (от российского ООО «РДП.РУ», Silicom),
  • серверы Huawei,
  • коммутатор Eltex,
  • обходной переключатель Silicom,
  • оптические модули Fiber Trade,
  • АПК шифрования «Континент»
  • АДМ Системы (Silicom) – группа Цитадель.

На октябрь 2021 года к информационной системе ЦМУ ССОП было подключено 93% владельцев автономных систем. ТСПУ установлены на более чем на 500 узлах операторов связи, через них идет 73% трафика широкополосного доступа в интернет (ШПД) и 100% мобильного трафика.

В 2022 году ТСПУ планируется установить на более чем 1 тыс. узлов, что позволит покрыть 95% трафика широкополосного доступа ШПД. (источник)

Смотрите также:

Agentura.ru 2022

Вячеслав Азаров. Махновская контрразведка

Насколько мне известно, данная работа является первой попыткой специального исследования по махновской контрразведке. Правда, в 2004 г. в журнале «В мире спецслужб» вышла статья И. Андриенко «Секретные службы махновской армии». Однако, несмотря на ее характеристику, как «научного исследования», статья больше похожа на введение в данную тему, ее популяризацию фактами, лежащими на поверхности.

С другой стороны, и моя работа не смеет претендовать на всеобъемлющее освещение деятельности этого специального органа защиты 3-й анархической революции, так как основывалась она исключительно на открытых и доступных мне источниках. Уверен, что в архивах Украины и России исследователей ждет еще множество интересных открытий в этой области.

В армиях мира «контрразведкой» обычно именуется спецслужба, функции которой сводятся к борьбе с вражеской агентурой в своих войсках и тылу. У махновцев же эта структура объединяла функции контрразведки, военной разведки, а в период марта 1919 г. – июня 1920 г. и карательные функции в рамках так называемого «черного террора» (уничтожения наиболее опасных противников анархической доктрины). В связи с последними функциями данное исследование касается и деятельности судебного органа, — Комиссии антимахновских дел, — специально созданной для изъятия у контрразведки карательных полномочий и искоренения связанного с ними произвола.

Махновская контрразведка от своего основания весной 1919 г. подчинялась оперативному отделу штаба (штарма) Революционной Повстанческой армии Украины (махновцев), — РПАУ(м). В свою очередь, штарм курировал Военно-Революционный Совет (ВРСовета), а с лета 1920 г., — СРПУ(м), — Совета Революционных Повстанцев Украины (махновцев). Одним из руководителей всех этих структур был Виктор Белаш, а его воспоминания являются наиболее полными свидетельствами непосредственного участника военно-политической деятельности махновцев. Естественно, данные Белаша стали стержнем моей работы. Но и они нуждаются в правильной интерпретации.

Если у кого-либо возникает желание понять логику действий анархистов (а не по-советски искать на них компромат), он должен временно забыть о своем этатическом воспитании и пропускать их историю сквозь призму анархического мировоззрения. Прежде всего, надо понимать, что для анархиста государство – преступная организация, вреда от которой неизмеримо больше, чем пользы. Ее основным занятием является террор против гражданского населения: открытый, в виде борьбы с политическими оппонентами и скрытый, выраженный в насильственном перераспределении. Нейтрализацию «открытого террора» государства анархисты первой четверти ХХ в. видели во встречном «точечном» терроре против верхушки этой преступной организации, а также органов, обеспечивавших ее режим, по возможности не причиняя вреда простым гражданам, вовлеченным в деятельность государства по неведению или принуждению.

Учитывая «скрытый террор», анархисты рассматривали деньги всех государственных банков и касс, а также личные состояния капиталистов, как принудительно отнятые у народа. Соответственно, отбирать их у преступников (государства и капитала) на дело освобождения народа считалось позволительным и необходимым способом финансирования анархического движения. На этом основывались экспроприации (эксы) или эксистская деятельность. После Октябрьского переворота 1917 г. большевики объявили свою власть «народной», а все деньги – народными. Анархисты же считали, что каким бы «народным» режим комиссаров себя не называл, он так же конфискует права и богатства народа. Поменялись лишь методы государственного террора, но не его суть. Следовательно, анархисты считали, что имеют полное право изымать из «народных» касс и банков средства на обеспечение реального освобождения масс. Соввласть же рассматривала эксистскую деятельность, как уголовщину.

Безусловно, как и в прочие революционные организации, в анархическое подполье проникали уголовники, использовавшие эксы в целях личного обогащения. Такая практика, например, особенно расцвела с лета 1905 г. Наряду с «идейными» анархистскими организациями, тратившими деньги от эксов на динамит, листовки и газеты, тогда появились и «стихийные» группы, прикрывавшиеся анархическими лозунгами, но совершавшие эксы в целях наживы. Носили они и соответствующие названия: «Черная маска», «Шантажисты», «Вымогатели» и т.д. Но относительно махновской контрразведки таких доказанных случаев нет. Напротив, в показаниях М. Тямина есть случай с махновским контрразведчиком и руководителем боевой группы «анархистов подполья» П. Соболевым. Имея на руках несколько сот тысяч рублей, добытых эксами, Соболев не позволил себе потратить 1000 руб. на штаны. Как писал Тямин, «так и умер в старых, грязных солдатских штанах».

Истоки, основатели, структура

Создание махновской контрразведки часто связывают с именем Льва Задова. Так, по словам анархиста-набатовца, бывшего редактора махновской газеты «Путь к свободе» И. Тепера (Гордеева), контрразведку возглавляли братья Задовы, «оба евреи, оба старые уголовники». Их услугами до революции пользовались анархисты при экспроприациях. Однако, к данным Тепера надо относиться с осторожностью: каявшиеся анархисты грешили и не таким. В реальности же, с 1910 г. рабочий-металлург Задов – анархист-террорист, «безмотивник», член Юзовской (Донецкой) группы анархо-коммунистов. Он действительно участвовал в экспроприациях: артельщика на шахте, почты в с. Карань, кассира в Дебальцево. Если Тепер об этом, то Задов такой же уголовник, как и Сталин. В 1913 г. Юзовская группа была разгромлена, и Задов попал в тюрьму, откуда вышел уже после Февральской революции 1917 г. с псевдонимом Зиньковский. Под этой фамилией он и был известен в махновщине.

Именно в эксистской, а так же террористической деятельности анархических групп, начала ХХ в. можно видеть истоки махновской контрразведки. Добыча финансов для анархической работы путем налетов на банки или эксов у крупной буржуазии естественно несет в себе элементы разведки. Оценка состоятельности банка или заводской конторы, выяснение графика подвоза денег, плана внутренних помещений, количества охраны и т.д. требовали проведения серьезных разведывательных мероприятий. Аналогичные действия по оценке капитала, выяснению мест сбережения ценностей, количества прислуги проводились анархистами, если планировался налет на дом буржуа. Элементами разведки в подготовке терактов было выяснение распорядка дня объекта, планов мест, им посещаемых, количества охраны, удобных путей отхода. В обоих случаях могла применяться и вербовка информаторов.

Революция 1905 – 1907 гг. характеризовалась невиданным всплеском политического и экономического терроризма. По данным Савченко, за эти годы было убито и ранено 4,5 тыс. чиновников. А в январе 1908 г. – мае 1910 г. совершено 19957 терактов и эксов. Многие из них сопровождались разведывательными действиями. Большую часть этих акций можно отнести к анархической практике, которая в тот период основывалась на воззрениях, что именно террор против представителей государства и имущих классов является наиболее эффективным способом свержения власти и капитала. Можно быть уверенным, что анархисты, выжившие в горниле террора 1905 – 1910 гг. и последующей реакции, стали вполне профессиональными разведчиками. Их качества были тем более востребованы махновской контрразведкой, что по данным Белаша, одним из направлений ее работы в тылу врага была эксистская и террористическая деятельность.

Что касается будущего махновского Вольного района, несомненно, что некую разведку проводил уже «Союз бедных хлеборобов», в котором участвовал юный Махно, когда в 1908 г. эта группа готовила эксы в Екатеринославе, Александровске, Ногайске. Первым упоминаемым Белашом случаем анархической разведки в Гуляйполе стала работа 17-летней М. Продан, которая в 1909 г. по заданию оставшихся на свободе членов «Союза бедных хлеборобов» В. Антони и А. Семенюты собирала данные о передвижениях пристава Караченцева. Пристав, как виновник разгрома группы, был приговорен ими к казни. Разведчица доложила, когда Караченцев будет в театре «Колизей», на выходе из которого он и был застрелен Семенютой. Так что к Гражданской войне боевое крыло анархического движения имело серьезный разведывательный опыт. В частности, его носителями были такие члены «первого призыва» махновской контрразведки, как К. Ковалевич, П. Соболев, Я. Глазгон.

Как указано выше, этим же опытом обладал и Зиньковский. И вообще, Тепер писал о старых экспроприаторских традициях в махновщине. В сентябре 1917 г. – апреле 1918 г. Зиньковский был депутатом Юзовского Совета, после – член штаба Красной гвардии Юзово-Макеевского района. Отряд Зиньковского сражался с австро-германскими войсками, отступая через Луганск на Царицин, затем с казаками ген. Краснова. Зиньковский дослужился до начальника штаба боевого участка в бригаде Кругляка, а летом 1918 г. – он начштаба отряда Черняка под Царициным. Осенью 1918 г. он уже был направлен штабом Южфронта на Украину, для ведения подпольной работы в немецком тылу. Но по пути Зиньковский заехал в Юзовку, где создал с братом Даниилом и 8 анархистами свою боевую группу. С ней он и направился в Гуляйполе к Махно. У Махно в ноябре 1918 г. Зиньковский начал с формирования отрядов в селах Юзовского, Гришинского и Мариупольского районов, позднее был избран помощником комполка.

Уже в марте 1919 г. бывший командир Зиньковского Черняк организовал спецгруппу, занимавшуюся контрибуциями и реквизициями в городах, которые освобождала махновская 3-я бригада Заднепровской дивизии РККА. Позже такая работа стала частью задач гражданского отдела махновской контрразведки. Поэтому спецгруппу Черняка можно считать ее предтечей. Тем более что у Черняка был опыт в этом деле. По Кубанину, он еще в начале 1918 г. организовывал контрразведку при одном из штабов юго-восточного фронта. И это была первая анархистская контрразведка. Позже на основе своей «группы по контрибуции» Черняк предложил Махно создать контрразведку махновской бригады. В ее первый состав вошли прибывшие с Черняком Я. Глазгон и Х. Цинципер, а также Зиньковский и его брат Д. Задов. Примечательно, что сам основатель контрразведки Махно до сих пор является одной из ее загадок.

Белаш часто путает Черняка и Чередняка. Например, называет первого начальником контрразведки и формирования в Бердянске, а чуть ниже начальником формирования в том же городе значится уже Чередняк. Эту же фамилию основатель контрразведки носит и в справке Белаша, хотя по тексту, касающемуся контрразведки весной 1919 г. он везде именно Черняк. У Белаша фигурируют, как минимум два Черняка и два Чередняка. Первые, – анархист-литератор из Иваново-Вознесенска и некий «анархист от красноармейцев». Вторые, – начальник контрразведки и повстанческий командир из Харьковской губернии. В июне 1919 г. во главе одной из групп отряда Никифоровой, набранного из контрразведчиков и бойцов отрядов Шубы и Чередняка, в Сибирь отбывает именно Черняк. Сам же Чередняк там не фигурирует вовсе. Понятно, что этим «Черняком» не мог быть ни литератор, ни красноармеец, а был тот самый начальник Бердянской контрразведки, который весной 1919 г. фигурирует именно как Черняк.

Далее по тексту Белаша, этот Черняк из отряда Никифоровой в махновщину больше не возвращался. Но, по сводке Донецкой губЧК за 13 февраля 1921 г. начальником махновской контрразведки значится Черняк. Путаницу с Черняком и Чередняком пытается снять Дубовик в именном указателе к Волину. М. Чередняков там фигурирует весной 1919 г. как начальник Бердянской контрразведки и начальник формирований бригады. А ниже есть справка по А. Черняку, который с марта 1919 г. был назначен опять же начальником отдела формирования и начальником контрразведки уже всей бригады Махно. Этот Черняк якобы и был в составе спецотряда Никифоровой и ушел с группой в Сибирь. Так что по указателю выходит, что в контрразведке работали оба Черняка-Чередняка. Против этой версии есть один серьезный аргумент: ни у одного из авторов воспоминаний о махновщине нет случая, чтобы два этих крупных контрразведчика когда-либо встречались. Короче говоря, основатель махновской секретной службы, как настоящий контрразведчик, пока не открыл свою тайну исследователям.

В апреле 1919 г. Мариуполе и Бердянске Черняком и Зиньковским были сформированы отдельные «гражданские отделы» контрразведки, в основном занимавшиеся снабжением армии. Такой вид снабжения, как экспроприации и контрибуции или, что называлось «на подножном корму», широко использовался с 1917 г. красногвардейскими и черно-гвардейскими (анархическими) отрядами. С началом переформирования Красной гвардии в РККА эту практику в Центральной России пресекли. Но в Украине она сохранялась дольше. Например, таким самоснабжением в захваченной Одессе занималась 2-я бригада Заднепровской дивизии под началом Григорьева в апреле 1919 г. Вероятно, тем же способом снабжалась и 1-я бригада во главе с самим начдивом Заднепровской П. Дыбенко. Аналогичное снабжение практиковалось и в дивизии Щорса.

Для махновцев же такая практика оставалась еще более актуальной. Так, по докладу от 21 марта начальника контрразведки бригады Л. Голика, красное командование начало удушение повстанцев через прекращение их снабжения. Естественно к делу снабжения были подключены и специалисты экспроприации, — прибывшие в махновщину боевики из России. Нельзя исключать, что они были даже специально приглашены, «выписаны» Махно для этой специфической работы. Их специализацию косвенно подтверждают упоминавшиеся показания А. Тямина, что известный анархист В. Бжостек с апреля 1919 г. искал в Харькове, а после в Гуляйполе боевика Соболева и прочую «надежную публику» на взятие в Москве в неком учреждении 40 млн. руб. А с 6 мая Соболев уже работал в махновской контрразведке.

Костяк контрразведки формировался из двух основных групп: этих самых приезжих «специалистов» по эксам и террору и доверенных лиц самого Махно. Среди последних можно назвать И. Лютого, Г. Василевского и А. Лепетченко. Причем, Василевский и Лепетченко были анархистами-террористами Гуляйпольской группы анархистов, то есть разбирались в вопросах разведки. Лютый же вообще был телохранителем Махно. По воспоминаниям батьки, приставленным к нему с самого зарождения махновской организации. Около 19 апреля 1919 г. в Волновахе Махно приказал им арестовать всех полковых комиссаров, навязанных махновской бригаде большевиками. Позднее Махно направил всех троих на усиление Мариупольской контрразведки, начальником которой в то время был Зиньковский. К представителям же первой группы можно отнести прибывших 6 мая туда же на усиление так называемых «анархо-чернорабочих» П. Соболева, М. Гречанника, Я. Глазгона и К. Ковалевича. По Кубанину же Глазгон появился в махновщине раньше, вместе с Черняком и стоял у истоков контрразведки.

В первый период деятельности контрразведки весны 1919 г. ее структура представляется следующей. Основное ядро находилось при штабе бригады, а при занятии крупных городов, как Бердянск и Мариуполь, в них организовывались отдельные подразделения контрразведки, известные в основном гражданской деятельностью, — снабжением бригады через экспроприации и контрибуции, но также выявлением бывших пособников белых и их агентуры. Летом 1919 г., в период отступления махновской армии на запад, функции контрразведки исполняло ближайшее окружение батьки, его охранники и адъютанты, которые во время реорганизации РПАУ(м) в сентябре того же года, возглавили личную контрразведку и охрану Махно, известную как «черная (чертова, батькина) сотня».

Судя по собранным мною данным, деятельность контрразведки носила централизованный характер только в походном порядке и только в случаях относительно небольших махновских соединений, ядра Повстармии, каковыми были 3-я бригада Заднепровской дивизии весной 1919 г. или Особая группа войск СРПУ(м) в 1920 г. И, напротив, в пик движения осени 1919 г. организация контрразведки носила сетевой характер и распространялась на зону ответственности каждого из 4-х корпусов. Например, Голик именуется Белашом то начальником контрразведки всей армии, то лишь ее 2-го корпуса. Судя по характеру махновской армии и ее нелюбви к бюрократической волоките, не думаю, что данные факты свидетельствуют о переназначениях. Тем более, что временной интервал упоминаний от сразу после 11 ноября до сразу после 2 декабря 1919 г.

В доступных мне источниках нигде не упоминается о каком-либо центральном органе контрразведки того периода, которому подчинялись бы секретные службы корпусов.

Известно, что в упомянутый период начальником контрразведки 1-го Донецкого корпуса, расквартированного в Александровске, был Зиньковский. А контрразведку 2-го Азовского корпуса, базировавшуюся в Никополе, возглавлял Голик. Кто возглавлял контрразведку 3-го Екатеринославского и 4-го Крымского корпусов, пока установить не удалось. Они имели задачи, сильно отличные от задач первых корпусов. Не исключаю, что деятельность контрразведок двух первых корпусов распространялась на два смежных с ними. Хотя это входит в противоречие с данными о том, что свои контрразведки существовали у более мелких войсковых единиц. Что показано на примере Вольно-Казачьей повстанческой группы Екатеринославщины. Наличие своих контрразведок в каждой махновской части подтверждает и Кубанин. При подобной сетевой системе каждая из контрразведок корпуса или группы должна была напрямую подчиняться оперативному отделу штарма.

Первый призыв

Партизанский отряд, чьи главные преимущества – внезапность нападения и неуловимость для преследователей, естественно, должен опираться на отличную разведку. Поэтому своя разведка была в махновском отряде уже в период борьбы с австро-германскими оккупантами. Разведку у Махно начинали бывшие солдаты-пограничники, более других ветеранов знакомые с этим делом. Разведка обеспечила успех известного боя за Большую Михайловку в сентябре 1918 г., после которого Махно был объявлен «батькой». Победа остатков разбитого махновского отряда над превосходящими силами противника стала возможной лишь в результате выяснения их расположения по селу. Махно вспоминал, как по пути движения разведка отряда «осматривала каждый кустик, каждую горку, каждую балочку и этим предохраняла весь отряд от засад и внезапных нападений со стороны врагов». Аналогично и задуманная весной 1919 г. контрразведка должна была беречь махновскую общественно-политическую организацию.

Первые известия о контрразведке махновцев появляются в марте 1919 г. В начале февраля 1919 г. Повстармия Махно заключила договор с подошедшей с севера Группой советских войск (позднее, — Заднепровской дивизией) П. Дыбенко. Договор был для махновцев вынужденным, вызванным острым дефицитом оружия и боеприпасов и невозможностью из-за этого противостоять наступлению белых. В обмен на вооружение Повстармия вошла в оперативное подчинение красных и получила название 3-я Заднепровская бригада РККА. После взятия махновской бригадой 15 марта Бердянска Черняк был назначен штабом бригады начальником формирований и контрразведки города. Ее первой задачей было выявление находившихся в городе гуляйпольцев, ранее служивших агентами у австро-германских оккупантов и белогвардейцев, выдававших им повстанцев. Кроме того, контрразведки Бердянска и Мариуполя реквизировали одежду для махновских полков, а также изымали продукты из проходящих составов для довольствия бригады.

Бесспорно, в то время уже существовала и чисто военная контрразведка при штабе бригады, которую, вероятно, с самого начала возглавил Лев Голик. О нем мало что известно. По справке Белаша, токарь Голик был до 1917 г. анархистом-террористом, то есть обладал для контрразведки подходящими навыками. Когда во второй половине марта Махно вызывали в штаб дивизии в Екатеринослав, разведчики Голика докладывали о пристальном наблюдении красного командования за повстанцами и недовольстве их растущим авторитетом. А, когда, поостерегшись ехать в Екатеринослав, Махно договорился встретиться с комдивом Дыбенко в Бердянске, разведка сообщила о готовящемся покушении на батьку, которое может совершить охрана Дыбенко.

Тогда же в марте 1919 г. Черняк докладывал Махно, что в Бердянске рядом с его контрразведкой расположился горотдел ЧК, который всячески вредил работе махновской спецслужбы: мешал формированию, арестовывал контрразведчиков. Судя по докладу, Черняк был настроен решительно, единственно, жалел ставших чекистами бывших повстанцев из оперативного отдела. Из разговора Махно с одним из комиссаров выходит, что по соглашению между РККА и Повстармией, в районе анархо-коммунистического эксперимента махновщины (в махновском Вольном районе) репрессивные структуры красных типа ЧК или продорганов распускались. Комиссар возражал, что, мол, рабочие сами организовали ЧК для защиты от махновских партизан. Тем не менее, Махно без колебаний приказал Черняку разогнать Бердянскую ЧК.

По согласованию со штабом 2-й армии РККА, 16 мая 1919 г. махновский ВРСовет объявил о переформировании своей бригады в 1-ю Повстанческую дивизию. В то же время конфликт Махно с красным командованием перерос в открытые репрессии против махновцев. Чтобы исключить причину гонений и в то же время не оголить фронт, Махно снял с себя обязанности комдива и с отрядом в 300 конницы и 500 пехоты ушел к Александровску. Но машина репрессий была запущена, Ворошилов арестовал штаб Повстанческой дивизии, который позднее был расстрелян. Естественно, распалась и ее контрразведка. Она тем более имела основания опасаться репрессий красных, что непосредственно осуществляла чистку махновской бригады от комиссаров РККА. Часть местных сотрудников – гуляйпольцев, скорей всего, сразу ушла с батькой.

И, напротив, приезжие «специалисты», те самые профессиональные террористы и эксисты влилась во вновь организованный отряд М. Никифоровой, числом в 60 боевиков. Отряд ставил перед собой задачу точечными ударами по ставкам белых армий прекратить Гражданскую войну. Для этого одна группа в 20 чел. во главе с Никифоровой отправилась на Ростов для взрыва ставки Деникина. Вторая, — 15 чел. под началом Черняка и Громова, — в Сибирь для ликвидации ставки Колчака. Третья же группа 25 чел. во главе с Ковалевичем, Соболевым и Глазгоном выехала в Харьков для освобождения штаба махновской дивизии, а, в случае неудачи, — взрыва Чрезвычайного трибунала. 15 июня на ст. Большой Токмак Никифорова находит Махно и выбивает у него деньги на свои операции. По Белашу, батька был против этой затеи, сначала отказал, в результате чего они с Никифоровой «чуть не пострелялись», но в итоге Махно выдал отряду 250 тыс. руб.

Первые две группы не добрались до своих целей. Никифорову 29 июля 1919 г. схватила в Севастополе деникинская контрразведка. 3 сентября она была осуждена и вскоре расстреляна (по другим данным, — повешена). Ее группа ушла на Кубань, и влилось в движение «зеленых». Группа Черняка-Громова пробралась за Урал и участвовала в повстанческом движении против Колчака. В первых числах декабря 1919 г. в Шиткинском партизанском районе был ликвидирован эсеро-анархистский заговор против большевистского штаба во главе с неким Громовым. Возможно, это и был наш контрразведчик. Руководители мятежа были казнены. На момент прибытия группы Ковалевича в Харьков махновский штаб был уже расстрелян. Контрразведчики сначала планировали в отместку ликвидировать руководство Украинской советской республики. Но потом постановили перенести операции возмездия в Центральную Россию.

Совместно с группой левых эсеров Д. Черепанова они создали в Москве крупнейшую анархическую подпольную организацию «Всероссийский повстанческий комитет революционных партизан – анархистов подполья» с филиалами в десятке городов России, Украины и даже в Латвии. Московская организация «анархистов подполья» (условно, — МОАП) занималась пропагандой (листовки, газеты), эксами (добычей средств на дело печати, закупки взрывчатки и оружия) и терактами против большевистских лидеров, крупнейший из которых, — взрыв Московского комитета РКП(б) 25 сентября 1919 г. На заседании должны были присутствовать Ленин, Бухарин, Каменев и другие вожди большевиков. Спасло вождей лишь то, что они опоздали к началу.

МОАП раскинула широкую агентурную сеть. В частности руководитель боевой группы Соболев имел связи в ВЧК и Кремле. Вероятно, его группа готовила теракт против чекистов. Так некая служащая ВЧК Бармаш передала анархистам адрес общежития, где обитал десяток секретных сотрудников МЧК и ВЧК. При всей конспиративности МОАП (построение по принципу «семерок»), другая служащая ВЧК некая Катя была посвящена во все дела организации, что могло иметь место только при участии чекистов в ее работе. Так же планировался взрыв Кремля со всем Советским правительством. По расчетам Соболева на это надо было 60 пудов пироксилина, взрыв откладывался до его накопления. Взрыв Совнаркома планировался на 2-ю годовщину Октября. Взрывчатку возили из Брянска, Тулы и Нижнего Новгорода, ее склад находился в Одинцово. Кроме того, на даче в Красково находилась подпольная лаборатория бомб.

Но уже в конце октября чекисты установили, что в бывшей квартире Никифоровой находится явка нелегальных анархистов. Там была оставлена засада, в которую попал Ковалевич. Смертельно раненным он был доставлен в МЧК, где и умер. Затем на квартире члена МОАП Восходова в засаду попали другие члены организации, у которых обнаружили списки подполья. Как свидетельствует отчет МЧК, «По этим данным были произведены аресты боевиков, причем почти ни один из них не сдавался без сопротивления». На другой явке в засаду попали Цинципер и еще 10 подпольщиков. Позднее туда же пришел и в бою погиб Соболев. Брошенная им бомба случайно попала в портфель комиссара, который ее там зажал, а другой рукой застрелил лидера МОАП. Наконец, в засаду на явке на Рязанском шоссе попали еще 7 анархистов.

Последним очагом сопротивления московских «анархистов подполья» стала дача в Красково, где располагались типография и лаборатория бомб. 5 ноября 1919 г. дачу окружил отряд в 30 чекистов во главе с Манцевым и Мартыновым. Два с половиной часа длился ближний бой, практически вплотную, на расстоянии 10-30 шагов. После чего подпольщики взорвали себя. В дальнейшем для ликвидации филиалов анархического подполья в других городах России была создана «Особая ударная группа ВЧК по борьбе с бандитизмом». Группа преследовала «анархистов подполья» и в Украине. Так в Харькове ею был арестован и позднее расстрелян член МОАП, латышский анархист К. Капостин.

Актуальным для данной работы является вопрос: рассматривать ли Всероссийский комитет «анархистов подполья», как отдельную самостоятельную организацию или как спецоперацию (подразделение) махновской контрразведки? В пользу первого варианта говорит широта охвата Комитета, ячейки которого были в Брянске, Туле, Иваново-Вознесенске, Самаре, Уфе и др. Контрразведка своих агентов туда не посылала. Но что касается МОАП, то основное ядро ее состояло из контрразведчиков. А именно: Соболев, Ковалевич, Глазгон, Гречаников, Цинципер. Причем, по Кубанину, Глазгон и Цинципер приехали в махновщину вместе с Черняком и имели до того большой стаж в области контрразведки. Опять же, вопрос о принадлежности МОАП не стоял перед историками СССР. Начиная с Яковлева (1921 г.), по которому боевые группы «анархистов подполья» по городам России рассылал именно махновский РВС. И с Бычкова (1934 г.), писавшего о создании МОАП на основе союза левых эсеров с анархистами-махновцами.

Возможно, такая мотивировка просто была удобна Соввласти для обоснования репрессий против махновщины? Нет. В пользу спецоперации контрразведки РПАУ(м) говорят листовки и показания самих московских «анархистов подполья». Так по «Извещению» МОАП, взрыв МК РКП(б) был местью за расстрел в Харькове членов штаба Махно. Белаш прямо пишет, что МОАП была создана махновскими контрразведчиками. Уже в ходе ликвидации МОАП чекистами, Глазгон планировал уехать к Махно за новыми силами. Наконец, анархист Барановский в своих показаниях предполагал, что «в дальнейшем, после разгрома Деникина, было бы достигнуто соглашение между Махно и большевиками и необходимость террористической борьбы против большевиков с нашей стороны вообще отпала бы». Другими словами, Барановский напрямую связывал прекращение борьбы «анархистов подполья» с советско-махновским соглашением, что могло делать только подразделение махновской армии.

Эту версию подтверждает и хронология событий осени 1919 г. МК взорвали 25 сентября. На тот момент большевики бежали из Украины, что стало прямым результатом чистки Троцким махновщины и вызванного этим развала фронта. Повстармия была оттеснена деникинцами аж под Умань и не скрывала своей ненависти к большевикам. Ее накал показывает эпизод у Герасименко, когда мимо петлюровской линии фронта бежали на север красные обозы, а махновцы делали наскоки, «производя колоссальные разгромы колонн большевиков». Затем последовал прорыв РПАУ(м), разгром ею деникинского тыла и создание махновцами своей федерации Вольных Советов. В этот период МОАП не совершала терактов, а подготовка их к годовщине Октября находилась лишь в состоянии дискуссии. Вести с Украины все же долетали до Москвы. А, значит, и члены МОАП могли знать об успехах махновцев и занять выжидательную позицию. Наконец, согласно показаниям Барановского, взрывчатка завозилась в Москву про запас, на случай, если бы большевики снова вернулись к своей прежней тактике относительно повстанцев и Махно. Показания датированы серединой ноября 1919 г., то есть в пик существования махновской федерации. Если верить Барановскому, московские «анархисты подполья» могли ждать развязки: встречи РПАУ(м) с РККА, преследовавшей деникинцев. Соответственно, не будь МОАП уничтожена до декабря 1919 г., когда красные начали предательские удары в спину Повстармии, можно было ожидать от контрразведчиков-«анархистов подполья» и взрыва Кремля и теракта в общежитии сексотов ВЧК и МЧК и многого другого.

Пока МОАП эксами добывала средства на дело подполья, в конце августа 1919 г. в районе Нового Буга и Помошной махновская контрразведка сыграла определенную роль в перевороте в 58-й дивизии РККА, в результате которого ее части присоединились к повстанцам. По данным Волковинского, отряд Махно поддерживал тайные контакты с полками бывших махновских командиров Калашникова, Дерменжи, Буданова, составлявшими основу этой дивизии. Судя по последующей практике общения штарма махновцев с колеблющимися красными частями, такие контакты осуществляла агентура контрразведки. После этого, отступавшая под натиском деникинцев махновская армия в начале сентября 1919 г. в Добровеличковском районе начала свою реорганизацию, приспособление к условиям маневренной партизанской войны. 1 сентября было созвано общеармейское собрание для перевыборов политической организации махновщины, был избран новый состав ВРСовета.

На этом собрании армия и получила свое наиболее известное название РПАУ(м). Тогда же, кроме подразделений и служб штаба армии, Махно организовал свою отдельную «охрану» и контрразведку из 500 всадников при 10 пулеметах. По Теперу, «черная сотня» набиралась из наиболее испытанных повстанцев, и возглавлял ее Гаврюша Троян. По Белашу, эта сотня во главе с батькой увлекалось карательной политикой, которая в первую очередь касалась очистки аппарата управления армией от большевиков. Население, бойцы и даже командиры побаивались этой сотни. А один из главных батькиных контрразведчиков, Василевский с 1918 по 1920 гг. был членом террористического отряда. То есть занимался в военной контрразведке террористической деятельностью в тылу врага.

Хоть основными объектами контрразведки были Добровольческая армия и РККА, в июле-сентябре 1919 г. ее агентура работала и в петлюровской армии УНР. Особенно в период контакта махновцев с армией УНР или с повстанческими отрядами, с нею связанными. В частности, как минимум, один из контрразведчиков – Василевский – участвовал 25 июня 1919 г. в совместном заседании махновских и григорьевских командиров, которое дало начало соединению отрядов двух атаманов. По Тимощуку, перед встречей Махно с Григорьевым, махновская разведка исследовала Херсонский и Николаевский уезды, где орудовали григорьевцы. Она выясняла количество григорьевских войск и настроения крестьянства. А уже 27 июля контрразведчики Лепетченко и Лютый участвовали в ликвидации атамана Григорьева, обвиненного в погромах и переговорах с деникинцами. По версии Тепера, Григорьева убил Зиньковский и сам рассказывал ему об этом.

По мере приближения отступающих махновцев к петлюровским позициям, начался обмен делегациями на предмет заключения военного соглашения между Повстармией и армией УНР. Но параллельно Петлюра вел переговоры и с деникинскими генералами, надеялся, что Махно и Деникин обескровят друг друга и, таким образом, сами сделают его хозяином Украины. Махновский штаб подозревал командование армии УНР в сношениях с Деникиным. Махно даже получил донесение агентов контрразведки, что на ст. Христиновка идут переговоры петлюровцев с деникинцами. По версии Чопа, переодетый батька сам наведался в штаб 1-й бригады Украинской Галицкой армии и застал там деникинского полковника, с которым полез в драку.

Чоп допускает так же сговор Щуся, Шпоты и Кузьменко по смещению батьки и включению всей Повстармии в состав петлюровской армии УНР. Эта версия перекликается со свидетельством Тепера, что в период отступления лета 1919 г. на смену культурно-просветительской группе анархистов-набатовцев, временно покинувшей махновское движение, пришла национально-шовинистическая группа украинской интеллигенции. Она привлекла на свою сторону жену батьки Галину Кузьменко, которая после этого исповедовала национализм до 1922 г. И эта националистическая культурная группа была внедрена в махновщину непосредственно петлюровской ставкой. Причем, именно с присутствием этой группы среди повстанцев Тепер связывает временный всплеск антисемитизма в махновщине.

После этих свидетельств, контрразведке был отдан приказ готовить покушение на Петлюру, что уже не выглядит какой-то изменой недавно подписанного соглашения РПАУ(м) и армии УНР. Соглашение это было заключено со стороны махновцев Волиным и Чубенко, от петлюровцев, — Петлюрой и Тютюнником 20 сентября 1919 г. на ст. Жмеринка. Сразу после подписания махновский культпросвет стал выпускать антипетлюровские листовки и начал работу по разложению низов армии УНР с целью присоединения ее частей к махновцам. А махновская контрразведка стала готовить покушение на головного атамана, чтобы «террористическим актом покончить с ним все счеты, как с Григорьевым». Для этого в Умань, где была назначена встреча Петлюры с Махно, выдвинулись группа террористов контрразведки и кавбригада поддержки, вероятно, для подавления петлюровского гарнизона.

Однако Петлюра, видимо наученный примером Григорьева, отбыл в штабном поезде, не дождавшись встречи с батькой. По данным же Телицина, в Умань прибыла неизвестная группа террористов. И кому она принадлежала, не знала даже петлюровская контрразведка. Но появление в городе террористов не осталось для нее незамеченным. За несколько часов до назначенной акции против Петлюры, дом, где засели террористы, окружили войска УНР с пушками. В результате двухчасового боя, кроме нескольких вырвавшихся из дома, все боевики были уничтожены. Весть об этом бое заставила и Махно, и Петлюру ретироваться в исходные пункты. Позже, уже в пик могущества Повстармии осени 1919 г. к ней начали примыкать отряды петлюровских атаманов Матяжа, Мелашко, Гладченко, Огия и др., которые объявили себя анархистами и врагами петлюровщины. По Белашу, их чистосердечность, лояльность и реальные планы должна была выяснить агентура контрразведки. Причем, если учесть, что атаманы переходили к Махно вместе со своими частями, можно сделать вывод, что агентура по надзору за атаманами вербовалась среди рядовых петлюровцев. Командиры петлюровцев, доказавшие лояльность РПАУ(м) возглавили полки Вольно-казачьей повстанческой группы Екатеринославщины. И напротив, Матяж и Левченко были вынесены смертные приговоры. Тепер связывает эти приговоры с усилением погромной агитации и антисемитизма после присоединения их отрядов к Повстармии.

Гражданский отдел

В октябре 1919 г. тылы наступавшей на Москву Добровольческой армии Деникина были разгромлены махновскими корпусами. Повстанцы освободили огромный район от Екатеринослава и Никополя до Мелитополя и Бердянска. Началось обустройство новой жизни. 20 октября 1919 г. в Александровске открылся 4-й районный съезд. На съезде был оглашен проект «Декларации РПАУ(м) о Вольных Советах», в пункте которой об организации судебного процесса говорилось: «Истинное правосудие должно быть организованным, но живым, свободным творческим актом общежития. Самооборона населения должна быть делом свободной, живой самоорганизации. Поэтому всякие омертвелые формы правосудия, судебные учреждения, революционные трибуналы, уложения о наказаниях, полицейские или милицейские институты, чрезвычайки, тюрьмы… – все это должно отпасть само собою…».

С одной стороны, понятен протест анархистов-махновцев против карательных органов государства. С другой, — такая постановка вопроса ведет к диктатуре эмоционального порыва, произволу первого гнева и открывает широкие возможности для манипуляций живым коллективом «народного правосудия», то есть ведет к суду Линча. А, кроме того, позволяет расцвести всякого рода злоупотреблениям на почве «праведной борьбы с эксплуататорскими классами». Именно такие прецеденты всячески обыгрывала большевистская пропаганда, говоря о произволе и беззаконии анархистов на примере карательной деятельности махновской контрразведки. В этой пропаганде упражнялись сами большевики, участники столкновений с махновцами, им помогали деникинцы и раскаявшиеся анархисты. Естественно, в отзывах красных чаще всего встречаются характеристики того же Зиньковского, который для большевиков персонифицировал всю махновскую контрразведку.

Например, Ф. Левензон, командир 133-й кавбригады, столкнувшейся с махновцами в Александровске: «ко мне на квартиру прибыл… начальник контрразведки, палач, бывший уголовный преступник — Левка». По Теперу, для контрразведки Махно убийства и пытки стали особым видом спорта. Контрразведчики сделали из них «прибыльную статью своего доходного бюджета». Он же заявлял, что в области карательной политики контрразведкой руководил левый эсер Попов, изыскивавший различные методы пыток и убийств. Тот якобы дал клятву зарубить 300 коммунистов, но на момент знакомства с Тепером, успел лишь 190. Тепер же писал о татарине Алиме, исполнявшем при Махно роль палача. Ему вторил и бывший белогвардеец Герасименко, писавший о личном палаче батьки, неком слесаре Кийко, который замучивал офицеров.

А заведующий приютами Екатеринослава Гутман писал, что в махновской контрразведке не проходило дня без расстрелов, тела казненных бросали в Днепр. И якобы «десятки трупов торчали из воды, прибитые волнами к берегу». Разумеется, такие обвинения делают гражданский отдел контрразведки главным позором махновского движения. А, значит, его деятельность требует самого тщательного расследования. Легче всего опровергнуть ложь о Задове. В материалах дел Зиньковского в ГПУ 1924 г. и НКВД 1937 г. нет ни слова о зверствах и пытках, приписываемых ему. Причем, в первом случае, когда были живы тысячи свидетелей махновщины, а группа Зиньковского добровольно сдалась Соввласти, чекисты провели скрупулезное расследование. А в период «великого террора» 1937-1938 гг., на «врагов народа» вообще всех собак вешали, если была хоть малейшая зацепка. Но ее не было. Такие свидетельства не обнаружены и до сих пор.

Да, Белаш прямо пишет о гражданском отделе контрразведки. Однако, отсутствие конкретизации этой структуры говорит в пользу того, что речь шла лишь о гражданской функции, обязанностях контрразведки в тылу. Например, контрразведки 1-го корпуса в Александровске и 2-го корпуса в Никополе, а больше, — личной контрразведки Махно из его «черной сотни». Гражданский отдел был наделен карательными функциями по борьбе с вражеской агентурой, а так же по выявлению «антимахновских» элементов в Повстармии. Последнее направление обеспечивалось хоть и неопытной, но разветвленной агентурой в махновских частях до уровня отделения. Кроме командира и его помощника-практиканта, секретным сотрудником контрразведки был каждый десятый повстанец.

Гражданский отдел также имел множество агентуры среди гражданского населения. Это были добровольные помощники, бесплатно сообщавшие контрразведке об антимахновских действиях. Такая плотность агентуры способствовала тому, что «политические заговоры на восстание разоблачались в своем большинстве прежде, чем они созревали». По работе в тылу гражданский отдел поддерживала и военная контрразведка, деятельность которой здесь сводилась в основном к выявлению скрывающихся белогвардейцев. Контрразведка расстреливала всех, кто имел отношение к карательным или следственным органам деникинщины: офицеров, жандармов, тюремных надзирателей, контрразведчиков, провокаторов. Их пособников было немало среди различных служащих и буржуазии. Карательными действиями контрразведки руководил непосредственно Махно.

Однако даже эти репрессии нельзя называть произволом. Все приговоры рассматривались, как классовый черный террор и проходили через секретариат «Набата», Гуляйпольский союз анархистов или ВРСовет. По Гутману, грабежи производились под предлогом поисков спрятанного оружия. А основным видом грабежа, засвидетельствованным касательно контрразведки, было ограбление квартир истребляемых махновцами деникинских офицеров. Это якобы производилось с ведома самого Махно. Но, разумеется, Махно не давал санкции на грабеж, это было самоуправство контрразведчиков. В Екатеринославе таких случаев было много, так как, по словам секретаря местного губревкома КП(б)У В. Мирошевского, во время оставления белыми города многие деникинцы побросали оружие и разбрелись по домам.

Но, думаю, не расправы над деникинцами волновали рабочие массы и обывателей. Как и весной 1919 г., пополнение махновской казны шло путем экспроприаций и контрибуций. В первую очередь были экспроприированы всевозможные банки, казначейства и кредитные общества. В Мариуполе, Юзово, Бердянске, Мелитополе, Геническе, Александровске, Алешках, Ново-Воронцовке, Кривом Рогу, Новом Буге и Екатеринославе экспроприации проводились официальным путем. То есть в форме законной конфискации. Но по Белашу, практиковалась и «агрессивная система контрибуций», которая налагалась на отдельных помещиков, финансистов, промышленников, домовладельцев. Именно эта система давала широчайшие возможности для злоупотреблений. Тем не менее, истощенная войной буржуазия не могла дать желаемого. Так, по отчету Екатеринославского губкома, в Александровске наложена контрибуция на сумму в 50 млн., получено – 10 млн.; в Екатеринославе, — 50 и 7 соответственно; в Бердянске, — 25 и 15; в Никополе 15 и 8.

Кроме того, махновцы реквизировали все ломбарды, которые деникинцы не трогали и в которых горожане прятали свою одежду и драгоценности. Наконец, с наступлением холодов начался сбор обмундирования для совершенно раздетых повстанцев. Как пишет Р. Курган, «У обывателей была отобрана буквально вся одежда». За махновцами даже закрепилась кличка «шубники». Но Курган же замечает, что такие грабежи в сравнении с разбоем деникинцев жестокими не казались. Ему вторит Гутман: «Такого повального грабежа, как при добровольцах, при Махно не было» и режим анархистов был более упорядочен, чем власть деникинцев. Не оправдывая махновцев, замечу, что снабжение армии было катастрофическим, и они добывали себе вещи даже с риском для жизни. Например, раздевали убитого неприятеля прямо во время боя, под огнем противника.

Опять же, конфискованные контрразведкой деньги шли не только на обеспечение армии. Например, в Екатеринославе «махновский собес» производил широкие раздачи денег в виде материальной помощи беднейшим слоям населения. До самого оставления города Повстармией каждый день с утра у штаба выстраивались тысячные очереди. Отдельно махновцами была оказана помощь детским приютам города продуктами и деньгами на общую сумму около 1 млн. руб. Наконец, все свидетельства произвола махновской контрразведки касаются исключительно городов: Бердянска, Екатеринослава, Александровска, Никополя. Неизвестны случаи репрессий контрразведки в сельской местности, в которой проживало большинство населения махновского Вольного района. Таким образом, относительно общей массы населения грабежи были незначительными.

ВРСовет всячески пытался поддерживать дисциплину в армии, для чего были введены наказания властью командира за малые преступления, а за серьезные – «суды чести», когда открытое собрание части выносило наказание. Так в сентябре 1919 г. были расстреляны 4 повстанца из 7-го Таврического полка за самочинный обыск и грабеж крестьянина. Известен даже случай, когда за подобные злоупотребления был наказан махновский командир. Так 14 октября расстреляли начштаба 2-й бригады Богданова, который в захваченных махновцами Никополе и Александровске в своих личных интересах накладывал контрибуцию на буржуазию. Правопорядок же в тылу обеспечивала только контрразведка и, вероятно, за редким исключением, военная полиция махновцев. Но ни один из контрразведчиков за грабежи наказан не был.

Поэтому, когда произвол гражданского отдела 2 ноября 1919 г. был вынесен на рассмотрение александровского съезда, отдельной резолюцией № 3 он постановил выделить из среды ВРСовета специальную комиссию по контрразведке, дополнив ее представителями от рабочих и крестьянских организаций. Правда, на комиссию были возложены неполномочные и расплывчатые функции: «разъяснения и улаживания всякого рода нареканий и недоразумений между населением и повстанцами, с одной стороны, контрразведывательными органами, с другой». Тем не менее, комиссия должна была внести больше гласности и публичности в деятельность контрразведки, что уже естественным образом ограничило бы ее произвол. Жестким критиком контрразведки и осенью 1919 г. и позже в эмиграции выступал глава этой комиссии и председатель ВРСовета В. Волин. В своих показаниях ревтрибуналу 14-й армии он сообщал, что к нему приходили целые вереницы жалобщиков по поводу злоупотреблений контрразведки, и последняя для него была ужасом.

Да и сам Махно вспоминал, что контрразведке в освобожденных районах были даны практически неограниченные полномочия. В частности, на обыски любых домов в зоне военного положения или арест любых людей, особенно, если на них указывало население. Батька признавался, что за некоторые действия контрразведки ему приходилось «болеть душой, краснеть, извиняясь перед оскорбленными». С другой стороны, Махно не поддерживал и категоричной критики Волина. По словам батьки, Волин сам неоднократно обращался в контрразведку за помощью. Так в Екатеринославе он с большевиком Орловым просили мандат на обыск и конфискацию в пользу комитета КП(б)У имущества одного анархиста, перебежавшего к Деникину. А во время поездки Волина с лекцией в Кривой Рог (где он был арестован красными) осенью 1919 г. его сопровождали лично Голик и отряд из 20 лучших сотрудников контрразведки.

Но, несмотря на все попытки общественного контроля, особенно в периоды военных неудач, махновская контрразведка возвращалась к безмотивному террору. Так во время отступления 1-го Донецкого корпуса из Александровска 3-4 ноября 1919 г., Махно дал контрразведке список из 80 александровских «тузов», среди которых были меньшевики, народники и «некоторые правоэсеровские цекисты». «Тузов» ожидала ликвидация в рамках черного террора. В городе оставалась корпусная контрразведка, которой руководил Зиньковский и городская самооборона в подчинении коменданта города. Последний также имел «свой штатный отряд военной полиции махновцев, учрежденной командованием для поддержания порядка и дисциплины в местах расположения войск».

И все же в махновщине даже сам батька не мог единолично выносить такие смертные приговоры. Руководившие обороной города комкор 1-го Донецкого Калашников и его заместитель, начальник обороны города Каретников обратились за подтверждением приговора к начштаба армии Белашу. Все арестованные были пропущены через заседание, устроенное в контрразведке. Как оценил приказ Махно сам Белаш, «Это был бы безмотивный террор, исполнение которого не исправляет существующего положения: армия отступает, город обречен на сдачу. Такой массовый террор, естественно, взволновал бы народ, а, в конце концов, мы бы имели со стороны деникинцев встречный, белый террор над рабочими». В итоге допроса все «тузы» были отпущены, под честное слово не участвовать в белом движении и не помогать ему материально. Расчет Белаша оказался верным: ни один из рабочих не был расстрелян деникинцами.

Кроме того, незначительность «черного террора» махновцев можно понять только в сравнении. Вот что говорят цифры. После взятия Екатеринослава, следственные органы деникинцев смогли обнаружить лишь 70 тел жертв «внесудебных органов» махновцев. Увы, нет данных по жертвам черного террора во всем Вольном районе осени 1919 г. Но я абсолютно уверен, что эти цифры не могли бы даже приблизиться к числу жертв белого и красного террора. Например, количество жертв белого террора в период мятежа в Ярославле июля 1918 г. подходит к 200, а в Финляндии, где белое движение победило, — к 8400 чел. Число же жертв красного террора в одном «освобожденном» Крыму оценивается в 100-150 тыс. В первую же ночь из пулеметов было расстреляно: в Симферополе – 1800 чел., в Керчи – 1300, в Феодосии – 420. В одном Севастополе ЧК в общем расстреляла до 29 тыс. чел.

Наконец, уровень свободы в махновском районе легко понять на примере прессы. После повторного взятия Екатеринослава 11 ноября 1919 г., по обычной махновской практике в городе была объявлена свобода слова. В числе прочей прессы вышел и № 131 газеты «Звезда» Екатеринославского губкома КП(б)У, резко критиковавший махновщину. Номер увидел Махно и в ярости собирался приказать Голику или Зиньковскому схватить и расстрелять авторов статей и всю редакцию. Штарм с трудом его отговорил. Но этот случай показывает не диктаторство батьки, а как раз наоборот. Надо учитывать, что уже к 18 октября в Повстармии сформировалось ядро большевистского заговора. Причем, Белаш прямо пишет, что батька хотел закрыть «Звезду» именно в результате заговора красного подполья. И, вот, при столь серьезной угрозе, Махно все-таки удержался от репрессий против их газеты. А махновские патрули не трогали распространителей красной прессы.

Заговор Полонского

По Волину, в занимаемых махновцами районах «Немедленно провозглашалась полная свобода слова, печати, собраний и объединений – для всех» (имелись в виду левые партии). Вместе с тем, Махно предупредил социалистов, и александровский ревком персонально, что за создание органов власти будет расстреливать. То же указал командир 13-го полка Лашкевич членам ревкома Екатеринослава. В рамках этих позиций и сложился крупнейший в истории махновщины «заговор Полонского». Следствие по заговору вела военно-полевая контрразведка. Однако заговорщиков арестовали и расстреливали Лепетченко и Василевский, — представители личной контрразведки Махно, курировавшие ее гражданские карательные действия. Наконец, с этим заговором связан наиболее громкий скандал вокруг контрразведки, в результате приведший к передаче ее карательных функций Комиссии антимахновских дел. Поэтому считаю вполне логичным рассматривать «заговор Полонского» в контексте гражданской деятельности контрразведки.

После разгрома Повстармией деникинского тыла, одной из главных опасностей для махновщины стало большевистское полу-подполье. Хотя большевистские организации наравне с другими левыми партиями были разрешены в районе действия РПАУ(м), кроме официальной деятельности они продолжали подпольную работу. Как заметил В. Голованов, «Махно не избавился от подполья: оно точило его армию денно и нощно, готовя ее раскол и переход наиболее боеспособных частей к красным». Еще в Александровске, когда только готовился 4-й повстанческий съезд, прошло заседание полулегального комитета КП(б)У. В нем участвовал и, прибывший на съезд, командир 3-го Крымского полка (бывший полк РККА, на момент раскрытия заговора, — Стальной кавалерийский полк) М. Полонский, впоследствии глава заговора, часть которого должна была стать ударной силой переворота.

Полонский частично снабдил заговорщиков деньгами. Мало того, на финансовое обеспечение заговора члены губкома Гришута и Миркин должны были взять заем у александровской буржуазии. На заседании было решено подпольно мобилизовать рабочие отряды, которые должны были идти на соединение с полком Полонского. Стальной полк входил в состав 2-го Азовского корпуса и базировался в Никополе. Именно этот город планировалось сделать центром мятежа и захватить его до подхода красных войск. Адъютант Полонского Семенченко даже посылался для установления связи в Москву с сообщением о готовящемся мятеже и предложением координации действий. Согласно докладу Полонского на этом заседании, подполье активно продвигало членов КП(б)У на командные должности в махновской армии.

Так на александровском съезде губкому удалось ввести в состав ВРСовета своего члена П. Новицкого, который, правда, был вынужден «тщательно умалчивать о своих убеждениях». К 18 октября 1919 г. вокруг Полонского уже сплотилась группа заговорщиков, занимавших ответственные посты в Повстармии. Сразу после занятия махновцами Екатеринослава, большевики организовали подпольный ревком во главе с Павловым, руководивший агитацией в городе и разложением его махновского гарнизона – 13-го Крымского полка Лашкевича. Вербовка шла в основном среди бывших красноармейских подразделений, примкнувших к Повстармии, у которых махновским штармом была оставлена внутренняя организация и комсостав. Так были завербованы полковая пулеметная команда и английская батарея.

Также шла работа по созданию подпольных ячеек для переворота и в других, чисто махновских частях. Для этого в частности губком мобилизовал коммунистов, освобожденных махновцами из екатеринославской тюрьмы. В итоге комячейки расплодились почти по всем частям, кроме пулеметного полка Кожина и кавполков Щуся, а так же контрразведки. По инструкции губкома, каждая ячейка должна была быть в курсе всех административных, оперативных и хозяйственных распоряжений, чтобы в нужный момент принять руководство своей частью. По данным губкома, в 26 махновских полках преобладало стремление присоединиться к РККА и даже симпатии к большевистской власти. Что, вероятно, сильно преувеличено. Но все же угроза была велика. По Мирошевскому, «был создан нелегальный армейский комитет, на¬строенный весьма агрессивно по отношению к «батьке» и неоднократно добивавшийся у губкомпарта разрешения произвести военный переворот».

В заговоре состояли такие кадры, как бывшие инспектор РККА и председатель ревтрибунала. Сам Полонский в ноябре был назначен начальником боевого участка 2-й линии фронта Никопольского направления, а коммунист Н. Бродский – начальником Никопольского гарнизона. Но в конце месяца за большевистскую пропаганду они были отстранены и уехали в Екатеринослав под предлогом болезни. После сдачи Александровска, большая часть заговорщиков ушла вслед за Махно в Екатеринослав. Заговорщики действовали по всем правилам конспирации и понимали, что столь масштабные приготовления нельзя скрыть совсем. Поэтому контрразведке была подсунута легенда, что их целью было лишь предотвращение столкновения РПАУ(м) с РККА, для чего и создавались комячейки в частях. Они якобы должны пропагандировали идею примирения махновцев с красноармейцами.

Любопытно также, что среди александровской части заговорщиков был некто А. Орлов, после расстрелянный в Харькове, как белогвардейский провокатор. Этот факт не исключает предположения, что к разжиганию заговора могла иметь отношение и деникинская контрразведка. Косвенно это подтверждают и данные Волковинского, что деникинцы знали о поддержке коммунистов частью Повстармии, которая только ждет момента, чтобы перейти в РККА. И в этом контексте может показаться не столь уж нелепым заявление Махно на заседании штарма, что Полонский был уличен в связи с белыми. По словам же Коневца, Махно после раскрытия заговора обвинил Полонского в прямой измене, — выдаче пропуска слащевским частям.

Несмотря на всю конспирацию, подробности большевистского заговора сразу становились известны штарму махновцев. Завербованный заговорщиками помощник командира Стального полка Огарков тут же пошел с повинной в штарм и полтора месяца был его глазами в самом сердце заговора. По свидетельству Огаркова целью приезда Полонского в Екатеринослав было отравление самого Махно, а так же подкуп врачей, которые должны были потравить больных махновских командиров. В конце ноября – начале декабря 1919 г. в Повстармии бушевала сильнейшая эпидемия тифа, скосившая около 35 тыс. повстанцев. Поэтому, когда идет речь о больных командирах, надо понимать, что речь шла о массовом отравлении махновского комсостава. Примечательно, что в это же время «махновский собес» оказывал материальную помощь семьям бойцов РККА, бившимся на севере с Деникиным. Чисто большевистская благодарность.

Штарм сначала даже не поверил в возможность переворота и назначил расследование. Его невероятность Белаш иллюстрирует процентным составом Повстармии, в которой насчитывалось лишь 10% бывших красноармейцев и только 1% коммунистов-большевиков. Возможным объяснением неведения штарма может служить то, что центр заговора Никополь был одновременно и центром тифозной эпидемии. Огромное количество махновцев тяжело болело, по улицам валялись трупы, а груды тел на кладбище не успевали хоронить. Естественно и бдительность базировавшейся тут контрразведки 2-го корпуса во главе с Голиком и повстанческий дух здесь были сильно подорваны, что способствовало развитию мятежа. Более бдительным оказался командир 13-го полка бывший коммунист Лашкевич, который требовал удаления комячеек из своей части. Однако ВРСовет это запретил, вероятно, во избежание обвинений в ущемлении объявленных политических свобод.

Когда же информация подтвердилась, в среду заговорщиков был внедрен агент контрразведки. На 2 декабря 1919 г. в Екатеринославе было назначено большое армейское совещание махновских командиров, на котором должен был присутствовать и Полонский. В тот же день перед совещанием прошло заседание заговорщиков губкома, но которое явился некий представитель ЦК КП(б)У Захаров. Он был якобы направлен ЦК для руководства вооруженными отрядами в деникинском тылу, в доказательство чего предъявил «чрезвычайно большие мандаты на холсте». Захаров был введен губкомом в курс всех дел. Белаш сообщает, что этому агенту давал задание лично Голик. Представляется, что такой прямой характер поручения был связан не только с важностью вопроса, но и с опасением утечки информации.

По данным Захарова, заседание постановило ликвидировать Махно и высших командиров Повстармии. Для этого их планировалось пригласить тем же вечером, после совещания в квартиру Полонского на именины его жены Татьяны и угостить отравленным коньяком. Лично травить батьку должна была именинница, по профессии актриса. По окончании совещания уже заполночь, Полонский пригласил Махно, часть командиров и членов ВРСовета на именины и ушел готовиться к приему гостей. Однако вместо них на квартиру нагрянула группа контрразведчиков во главе с Каретниковым. Ими были арестованы Полонский с женой и еще трое заговорщиков. Позже в засаду на квартире попали еще четверо, а возле дома был арестован десяток коммунистов группы поддержки.

У второй группы заговорщиков были изъяты бумаги губкома, обличавшие заговор. Посланные на анализ вино и коньяк обнаружили следы сильного яда. По версии же Волковинского, Махно с командирами все же пришли к Полонскому. Блюда на его столе были отравлены стрехнином и первым попробовал еду Чубенко. Почуяв неладное он дал сигнал Махно и командирам. Об этом докладывал Зиньковский 3 декабря на заседании ВРСовета. Контрразведка быстро провела следствие и вынесла смертный приговор четверым лидерам заговора. Приговор был утвержден командирами 1-го Донецкого и 3-го Екатеринославского корпусов. Протокол контрразведки датирован 4 часами дня того же 2 декабря. В то же время, по Белашу, все четверо были казнены Лепетченко, Василевским и Каретниковым по дороге в контрразведку на берегу Днепра.

У Белаша трудно понять, производилось ли следствие прямо на квартире Полонского, и там же был вынесен приговор или заговорщиков в порыве гнева казнили по пути конвоирования в контрразведку, а своим протоколом эта служба лишь заметала следы. Склоняюсь ко второму варианту, так как и следствие и экспертиза спиртного вряд ли могли происходить все в квартире заговорщиков. По Коневцу же, Полонский был убит один и уже в час ночи, то есть сразу же после захвата. Его специально вывели на расстрел и убили на набережной. А по Мирошевскому все вообще были расстреляны только 5 декабря. Однако мемуарам коммунистов трудно доверять из-за огромного количества идеологически выдержанного «фактажа». Например, что заговорщиков расстрелял некто «Мишка Левчик», — профессиональный налетчик, начальник махновской контрразведки.

Оставшиеся на свободе члены губкома опасались налета контрразведки и на свою штаб-квартиру, поэтому наутро перешли на нелегальное положение. Армейские же коммунисты потребовали открытого суда над заговорщиками. Их поддержали набатовцы Аршинов, Волин, Алый, Чубенко. Однако гуляйпольская часть штарма настаивала на том, что заговорщиками занимается военное командование и требовала немедленного расстрела. Махно же был вызван на отчет перед ВРСоветом за несанкционированный расстрел. Но батька ответил, что всякий заговорщик сейчас работает на Деникина и пригрозил членам Совета маузером. В ответ председатель ВРСовета Волин обозвал его «Бонапартом и пьяницей». Реакцией ВРСовета было создание следственной комиссии в составе Волина, Уралова и Белаша. А по словам Четолина, губком в отместку подготовил протесты рабочих, но ему помешали белые, выбив Махно из города.

Казнь заговорщиков привела к ухудшению отношений Махно не только с армейскими коммунистами, но и с анархистами. По разграничению полномочий батька не имел права расстреливать коммунистов без санкции Гуляйпольского союза анархистов. Именно это ему ставил в вину ВРСовет, а не естественную для военного времени казнь заговорщиков. Для меня же главным выводом из скандала с заговором является характерная для махновской политической системы терпимость к инакомыслию. Ни губком, ни тем более рядовые коммунисты не преследовались по подозрениям в заговоре, а их газета «Звезда» продолжала легально выходить. Для большевиков в аналогичной ситуации это было бы просто немыслимо. Для махновцев же принципы свободы слова и организации были важнее эмоций относительно заговора.

Комиссия антимахновских дел

С начала 1920 г. тиф, усталость от тяжелых боев с деникинцами, а так же предательские удары наступавшей с севера РККА окончательно приговорили Вольный район. 11 января на общем собрании комсостава, штарма и ВРСовета было решено дать повстанцам месячный отпуск. Фактически это означало распад армии. Но, как только предательски задушенная большевиками Повстармия в конце весны – начале лета 1920 г. начала возрождаться, естественной реакцией повстанцев стало отмщение. Его усугубили продразверстка и красный террор против махновцев и их семей. В результате в махновской армии снова расцвел черный террор против коммунистов, чекистов, милиции, продагентов, председателей исполкомов, комнезамов, профсоюзов, кооперативов и прочих хозяйственных организаций. Происходили самосуды повстанцев либо видимость правосудия создавали приговоры командиров частей.

Совершенная летом 1920 г. реорганизация системы управления возрождавшейся Повстармией поставила контрразведку в подчинение оперативному отделу СРПУ(м). В то же время, контрразведка была лишена судебных и карательных функций, которые перешли к Комиссии антимахновских дел (КАД), подчинявшейся организационному отделу. Другими словами, гражданский отдел контрразведки был упразднен и его функции, взвывавшие наибольшие нарекания на контрразведку в целом, были переданы КАД. СРПУ(м) не забыл произвол помощников батьки, связанный с казнью Полонского, и комиссия была создана для изъятия судебной функции у командиров и «особенно, от окружения Махно». КАД была создана на заседании 9 июля 1920 г. в с. Времьевке, во время перевыборов Совета.

Примечательно, что в своем выступлении на заседании начштарма Белаш критиковал командиров за то, что они не разбираются в изменившейся ситуации и наряду с председателями «властнических» организаций убивают и лидеров таких народных организаций, как профсоюзы и кооперативы, без разбору, как обыкновенные бандиты. Белаш возмущался, мол, если в 1919 г. контрразведке были переданы и судебные функции, то с ее реорганизацией и превращением в исключительно разведывательный орган, право карать присвоил себе каждый командир и даже повстанец. Указывал, что такая практика стала доходной статьей для уголовных элементов, прибившихся к движению. Резолюция по созданию КАД была принята единогласно. Председателем был избран Н. Зуйченко, — анархист с 1906 г., начинавший борьбу еще в «Союзе бедных хлеборобов». Члены комиссии – Г. Кузьменко, Василенко, Чайковский.

Суду комиссии подлегали, как пленные бойцы и командиры красной и белой армий, петлюровских формирований, так и командиры и повстанцы войск СРПУ(м). По Теперу, КАД была создана в результате давления Барона, Суховольского и Белаша. Были определены следующие задачи КАД: «по справедливости вести дела следствия и карать лиц другого лагеря, то есть антимахновцев». По Теперу же, КАД была наделена правом, без разбора дела выносить приговоры чекистам, продагентам, заведующим совхозами и колхозами. Из коммунистов же тем, «кто с оружием или словесно выступал против Махновщины». Характерно, что сначала КАД была организована при культпросвете, — структуре махновской организации, выполнявшей идеологические просветительские функции и состоявшей исключительно из теоретически подкованных анархистов, отчетливо представлявших, каким должно быть свободное анархическое общество и его правосудие.

С этого времени КАД заменила гражданский отдел махновской контрразведки, упоминания о котором фактически отсутствуют с начала 1920 г. Первыми осужденными КАД стали террористы ЧК Глущенко и Костюхин, которые были направлены в Повстармию для ликвидации Махно. По приговору комиссии их расстреляли 21 июня 1920 г. Далее КАД упоминается у Белаша лишь несколько раз. Так в конце июля 1920 г. комиссия приговорила петлюровский повстанческий отряд к разоружению, а его командира Левченко, — к расстрелу за антисемитизм и погромы. КАД приговаривала к расстрелу и всех бойцов продотрядов. Например, в сентябре 1920 г. в районе ст. Миллерово комиссия осудила бойцов прославившегося своей жесткостью продотряда. Среди приговоренных был юный М. Шолохов. Только личное заступничество Махно позволило ему избежать смерти. Как сказал батька, «пусть подрастет и осознает, что делает. А нет, в другой раз повесим».

КАД осуждала на расстрел всех плененных белых офицеров, как это показывалось на примере разбитого десанта Назарова, чей рядовой состав был включен в Повстармию. После Старобельского советско-махновского соглашения сентября 1920 г. штаб Махно разослал приказ всем махновским отрядам на Украине прекратить боевые действия против РККА и идти на соединение со штармом. Этот приказ произвел раскол в рядах махновщины. Многие местные отряды отказались его выполнять, и продолжали борьбу с большевиками. Началось дезертирство из ядра Повстармии, — Особой группы войск СРПУ(м). Так 8-й пехотный полк хотел уйти на Полтавщину. Но его командир, старый повстанец Матяж был схвачен и расстрелян 16 октября по приговору КАД. Уже в период операции в Северной Таврии второй половины октября 1920 г. Повстармия вливала в свои ряды «бело-махновские» части, создававшиеся при Русской армии из повстанцев, обманутых пропагандой о союзе Махно с Врангелем. Часть раскаявшихся их командиров Совет оставлял руководить частями. А Яценко и Савченко, выпустившие воззвания в поддержку Врангеля, были расстреляны по приговору КАД.

Уже под конец Крымской операции в середине ноября 1920 г. большевики начали искать предлог для разрыва соглашения с махновцами. Так по Старобельскому соглашению р.2.п.2 махновцам запрещалась принимать в свои ряды красноармейцев или дезертиров РККА. И красное командование заостряло внимание на малейших нарушениях этого пункта. Чтобы не дать повода к разрыву соглашения, КАД приговаривала повстанцев к расстрелу даже за незначительные нарушения. Так комроты отряда Чалого был расстрелян за то, что переманил к себе взвод красноармейцев с 2 пулеметами. Чуть позже, когда большевики уже готовились вероломно напасть на махновцев, были схвачены и 26 ноября по приговору комиссии расстреляны 7 террористов ЧК, присланные в Гуляйполе для ликвидации Махно и штарма.

Тем не менее, уже после разрыва соглашения, комиссия не озлобилась, а попадавших к ней административных лиц (председателей исполкомов, членов Советов, милиционеров, членов комнезамов) зачастую отпускала по мотивам «службы в силу необходимости». В основном это практиковалось в «антибольшевистских» областях. Например, на Херсонщине и Киевщине, хоть население и вынуждено было принимать участие в советском строительстве, руководители учреждений продолжали помогать махновцам. На расследования в КАД штарм передавал и дела не связанные с политической борьбой. Так в феврале 1921 г. под Курском в г. Короча командир Крымского кавполка Харлашка вместе с Савоновым ограбили церковь. Узнав, что преступление расследует КАД, они не стали дожидаться приговора, подняли полк и ушли с ним в Изюмский уезд.

Военный отдел

Если карательную деятельность гражданской контрразведки можно интерпретировать, как пятно на махновском движении, то работа военного отдела можно уверенно считать одним из ярчайших талантов анархического повстанчества. Разведка была увлечением самого Махно. Он переодевался бабой и ходил, луща семечки под носом у белых, изображал торговца на базаре или нищего, а один раз даже представлял невесту на венчании в церкви. В этих похождениях батька сам испытал эффективность разведки и ее незаменимость для ведения партизанской войны. Естественно, и служба военной контрразведки в махновской армии была поставлена великолепно.

Даже в сентябре 1919 г. под Уманью, в период максимального удаления от Вольного района и угрозы полного уничтожения РПАУ(м) деникинцами, агентурная сеть контрразведки исправно работала далеко в деникинском тылу и поддерживала связь с ядром Повстармии. Перед решающим сражением под Перегоновкой 26 сентября 1919 г. Махно стало известно о вакуумообразном состоянии деникинского тыла именно от разведки. Тогда в штарм вернулась агентура и доложила, что регулярных деникинских частей нет до самого Никополя. Эти данные и определили решение штарма прорываться назад в Левобережье. И позднее по пути наступления махновских корпусов контрразведчики высылались далеко вперед и докладывали: по направлению на Александровск, Пятихатки и Екатеринослав противник не обнаружен. И далее: в Никополе безвластие, в Кривом Роге 25-50 чел. госстражи, в Херсоне 100-150 офицеров. Над Днепром от Никополя до Херсона войск никаких.

В период исторического разгрома махновцами деникинского тыла октября 1919 г. одной из блестящих операций контрразведки стало обеспечение захвата Бердянска. По Герасименко, участь города предрешила организованное Махно выступление рыбаков пригородного поселка Лиски, которые ночью захватили деникинскую батарею, чьими орудиями махновцы затем обстреливали город. Разумеется, организовывал выступление рыбаков не Махно лично, а махновская контрразведка. И, напротив, когда 4 ноября 1919 г. Повстармия отступала из Александровска, батька приказал Зиньковскому найти 20 – 30 бочек спирта и бросить их посредине одного из сел. Расчет оказался верным: спирт задержал погоню «шкуровцев» на несколько часов. Тогда же контрразведка занималась распространением слухов. Во время отступления под натиском конницы Шкуро, даже в захваченные деникинцами села проникали махновские разведчики и подбадривали крестьян, мол, Махно недалеко и скоро снова отвоюет эти места. Такая тактика приводила к постоянным восстаниям в тылу у белых, что серьезно тормозило их наступление.

В пик махновского движения осени 1919 г. подпольные осведомительные узлы контрразведки находились во всех городах, поселках и крупных селах юга и востока Украины. Узлы располагались обычно в артелях, гостиницах, приезжих домах, столовых, ресторанах, у сапожников или портных и везде, где часто встречались военные. Агентура разведки в тылу врага располагалась на заводах, фабриках, рудниках. Оттуда в штарм махновцев поступали сведения о состоянии тыла и настроениях рабочих. Агентурная сеть контрразведки была раскинута от Одессы до Новороссийска, и сообщала о передвижении белых частей. Основные явки контрразведки располагались в Одессе, Херсоне, Николаеве, Полтаве, Юзовке, Таганроге, Ростове-на-Дону, Ейске, Севастополе, Харькове, Черкассах, Киеве. Руководство военным отделом контрразведки в тылу противника осуществлял оперативный отдел штарма.

По Белашу, махновские агенты служили в Добровольческой армии Деникина. Савченко уточняет, что агентура контрразведки работала практически во всех частях противника, начиная от роты и кончая штабом. Большая часть финансирования контрразведки шла на подполье в белом и красном тылу, подкуп вражеских военных специалистов, создание боевых групп в Москве, Варшаве, Сибири. Между тем, служба в разведывательной агентуре за линией фронта была настолько тяжелой, что ее иногда использовали, как вид исправительных работ для провинившихся махновцев. Так одним из распространенных видов тяжелой службу, к которым приговаривал суд или командир за малые проступки осенью 1919 г. был перевод на службу в тыл врага. Белаш так же указывает, что имели место и провалы агентуры, после которых приходилось ее восстанавливать.

Параллельно с основной работой контрразведка осуществляла связь между разрозненными частями Повстармии, поддерживала контакты махновщины с секретариатом Конфедерации «Набат» в Харькове. На военную контрразведку были также возложены функции распространения махновской прессы и анархической литературы во вражеском тылу. В ноябре-декабре 1919 г. Повстармию поразила страшная эпидемия тифа. Для спасения армии, аппарат контрразведки в деникинском тылу производил интенсивные закупки медикаментов. В частности, в Севастополе, Симферополе, Ялте, Феодосии, Керчи, Новороссийске, Ростове, Таганроге, Одессе, Николаеве, Херсоне, Харькове. Наконец, в начале декабря 1919 г. Белаш посылал в Москву связного – контрразведчика Мишу, чтобы он поведал большевистскому руководству об успехах махновцев в борьбе с Деникиным.

Повествуя о засылке террористов ЧК с целью ликвидации Махно летом 1920 г., Белаш настаивал, мол, махновцы по идейным соображениям отвергали подобные теракты против лидеров противника. «Мы же пробовали свободную трибуну, а не активность в убийстве из-за угла ответственных работников; поэтому вызов не приняли, хотя такие предложения были». Однако писал он это в СССР, под надзором ГПУ и вынужден был вносить поправки. Поэтому, скажем, и сцена с отрядом Никифоровой в июне 1919 г. у него описана так, словно Махно и не при чем. Между тем относительно осени 1919 г., Белаш прямо говорит, что делом военного отдела была «большая разведывательная, террористическая и экспроприаторская работа». Другими словами, махновская агентура проводила теракты как минимум против деникинских офицеров и чиновников.

Так одна из групп террористов контрразведки 14 сентября 1919 г. совершила налет на ст. Пятихатки, расстреляла на вокзале и в проходившем поезде «Александровск — Екатеринослав» всех офицеров и «буржуев». Аналогично и Мирошевский применительно к сентябрю 1919 г. вспоминал о целом ряде вооруженных нападений повстанцев на воинские поезда и крупнейшие железнодорожные станции. Экспроприаторская же работа означала налеты на банки с целью добычи средств на обеспечение Повстармии. Так параллельно с официальным изъятием денег из банков в Вольном районе, «подпольные эксаторы» махновской контрразведки проводили налеты на банки в деникинском тылу: Ростове, Таганроге и Мелитополе.

После распада Повстармии в январе 1920 г. красные заняли Никополь и назначили комендантом некоего П. Лебеду, который со своей командой начал расстрелы махновских командиров и разогнал махновскую контрразведку 2-го Азовского корпуса. Однако ее начальнику Голику удалось спастись. Всю зиму-весну 1920 г. он вместе со штабом скрывался в подполье в Гуляйполе. По дневнику Голика, весь январь армейская разведка не переставала действовать даже при ядре Повстармии, от которого осталось 30 чел. В частности, через уцелевших сотрудников контрразведки поддерживали связь между остатками махновских групп и частей. Так 16 февраля 1920 г. к скрывавшемуся в подполье штарму прибыл разведчик 4-го Крымского корпуса и рассказал о судьбе его распада. Разведка прокладывала пути прохода среди многочисленных частей РККА, производивших зачистку в махновском районе, помогала махновцам избегать открытых столкновений с превосходящими силами противника.

Агентура же выискивала и объекты для нападения: например, 18 февраля был обнаружен на ст. Пологи отдел снабжения 42-й дивизии. Отбили 10 пулеметов и уничтожили 12 орудий (сняли замки). А 21 февраля разведали наличие в Гуляйполе обоза с армейской кассой. Было захвачено 2 млн., которые были розданы жалованием повстанцам. Другими словами, возрождение РПАУ(м), громкие налеты и победы, привлекавшие повстанцев назад в ее ряды, ее снабжение были бы немыслимы без контрразведки. Кроме того, контрразведка продолжала карать за преступления самих махновцев. Так согласно дневнику Голика, в селе Б. Янисоль скрывался бывший начальник гарнизона Екатеринослава Лашкевич, который прокутил 5,5 млн. руб. контрибуции, собранной для армейской казны. Голик пишет «Было совещание командиров, которое вынесло Лашкевичу смертный приговор. Мои ребята постановление привели в исполнение». Из этих строк видно, что при Голике была некая группа «мои ребята», вероятнее всего, контрразведчики. Скорей всего из их же числа был и «агент», который 8 мая прибыл от Махно к новоспассовской группе Белаша.

Темой, требующей отдельного исследования, является поединок махновской контрразведки с ВЧК. Здесь я лишь вскользь коснусь ее наиболее ярких эпизодов. Еще весной 1918 г. комсомолец М. Спектор получил задание Николаевской ЧК внедриться в конфедерацию «Набат». В «Набате» и махновщине он был известен под именем М. Бойченко. Кроме него в группу чекистов в махновщине входили матрос И. Лобода, солдат В. Найденов, работавший в махновском штабе. В числе прочего, эта группа зачисляла в свои заслуги провокацию ссоры Махно с Григорьевым. 20 июня 1920 г. во время стоянки махновской Особой группы войск СРПУ(м) в с. Туркеновка были арестованы два красных террориста: бывший контрразведчик Повстармии Ф. Глущенко и профессиональный уголовник Я. Костюхин. Их задачей было убийство Махно. Срыв покушения стал возможен благодаря добровольной сдаче Глущенко.

Для усмирения тыла Юго-Западного фронта в начале мая 1920 г. начтыла был назначен сам Дзержинский. С его появлением связано начало террора ЧК в Украине по уничтожению махновцев, анархистов и «эксистов» — налетчиков. В частности, Глущенко и Костюхин оказались членами «Особой ударной группы ЧК по борьбе с бандитизмом», которой руководил Мартынов, участник штурма дачи МОАП в Красково. По Аршинову, в группу набирались не чекисты, а… анархисты и уголовники, приговоренные к высшей мере. «Сотрудниками в эту группу вербуются исключительно бывшие налетчики, присужденные к расстрелу, которые за сохранение им жизни обязуются быть сотрудниками Че-ка… Их связь с анархистским миром имела отношение больше всего к боевым делам». Тем не менее, кроме налетчиков, в рядах Особой ударной Аршинов называл и анархистов: П. Сидорова, Т. Петракова, Е. Ермакову, Чалдона и Бурцева, харьковского анархо-индивидуалиста «Николая высокого».

«Зная многие адреса и подпольные квартиры со времен деникинщины, они врывались в квартиры и устраивали форменные погромы… все известные им анархисты, так или иначе враждебно настроенные по отношению к большевистской власти, арестовывались ими и расстреливались». Примечательно, что по Кубанину, Чалдон прибыл в махновщину вместе с группой Черняка, то есть мог быть махновским контрразведчиком. Костюхин участвовал в операциях Особой ударной в Харькове, Екатеринославе и Одессе. На дознании выяснилось, что план покушения на Махно разрабатывался лично начальником Всеукраинской ЧК Манцевым, Мартыновым и Глущенко. В задачи Костюхина и Глущенко входила так же вербовка Зиньковского. 21 июня оба террориста были расстреляны по приговору КАД.

В июне же 1920 г., Махно пытался перенести партизанскую борьбу в тыл Русской армии Врангеля, захватившей Северную Таврию. Дзержинский указывал на недопустимость для красных такого ухода, очевидно, опасаясь соединения махновцев с белыми. Из воспоминаний Белаша можно понять, что строго засекреченное место перехода махновского авангарда через линию фронта было доложено в ЧК ее информаторами в махновщине, — И. Гордеевым и М. Бойченко. В результате 24 июня авангард наскочил на засаду 520-го, 521-го и 522-го пехотных полков и был практически уничтожен. От 2 тыс. конницы осталось лишь 300 всадников да 200 спешенных. Раненный в том бою Махно обвинил в провале операции Зиньковского. По Спектору он кричал: «Какая к черту разведка! Почему не предупредил!

Постреляю!..». Рейды Повстармии лета 1920 г. ознаменовались ожесточением советско-махновской борьбы. Так 13 июля Чаплинская группа войск ВОХР разгромила махновскую группу Клейна. Причем чаплинцы тут же расстреляли 2 тыс. (!) плененных махновцев. Красные проводили так же массовые репрессии в отношении мирного населения, — «пособников махновщины». Из крестьян «махновских» сел брались заложники, население высылалось в Сибирь. О последнем свидетельствуют требования махновской делегации в Харькове, уже осенью 1920 г. На основе политической части соглашения с Соввластью, делегация определила число лиц, сосланных большевиками и подлежащих возвращению (в основном крестьян) — свыше 200 тыс. (!) чел. Естественно, подобные действия вызывали ответный всплеск черного террора со стороны махновцев. Так уже 15 июля Клейн в отместку налетел на Гришино и уничтожил все советские организации.

И согласно Белашу, второй рейд по Екатеринославской, Харьковской и Полтавской губерниям «знаменовался разрушением государственного аппарата и террором административных лиц (предревкомы, милиция, председателей комнезамов, ЧК, карательных отрядов и т. п.)». Контрразведчики «зачищали» занимаемые махновцами города и села от советских и партийных работников. Как это было, например, в Изюме. Правда, в результате реорганизации Повстармии, все приговоры проходили через КАД. Если общей задачей рейдов лета 1920 г. был подъем крестьянского движения вне махновского района, то занятие городов на этом пути преследовало цели пополнения казны и захвата трофеев, которые повстанцы раздавали крестьянам. Последнее было некой местью крестьянства за усиление продразверстки. Когда, например, в районе Луганска на села в течение одной недели налетали продотряды от РККА и трудовой армии, профсоюзов металлистов, горняков, совслужащих, губкома и ревкома, от заводов и продкомов.

Агентура контрразведки во время рейдов лета-осени 1920 г. выясняла наличие снаряжения или денег в том или ином городе. Таким образом, занятие городов махновцами было не произвольным, а с целью пополнения снабжения и казны Повстармии. Так, например, агентура выяснила наличие в банке Старобельска 22 млн. рублей. 3 сентября город был взят, получены большие трофеи, а деньги были выплачены жалованием повстанцам. Расстреляно 22 партийных и советских работника. Объектами махновских захватов так же были сахарные заводы, например, Циглеровский, Венгерский и Глебенский. И позже, зимой 1920 – 1921 гг. повстанцами в Украине было взято 18 заводов и реквизировано 17 тыс. пудов сахара. Дефицитный сахар, как валюта использовался для оплаты крестьянам за снабжение и коней.

Одной из блестящих, но практически не исследованных страниц работы контрразведки СРПУ(м) явилась ее операция в махновских частях Русской армии Врангеля (условно, — «бело-махновцев»). Как известно, с конца весны 1920 г. врангелевское командование пыталось заручиться поддержкой Махно перед своим наступлением из Крыма, а белая пропаганда пустила миф о том, что союз этот уже состоялся. Кто из повстанцев по наивности клюнул на эту «утку», кому она была просто удобна. Но в итоге при Русской армии стали формироваться вспомогательные части им. Махно. Например, 1-я Повстанческая дивизия Володина, полки, бригады и отряды Чалого, Ищенко, Яценко, Савченко, Гришина, Прочана, Самко, Хмары, Голика. Официально штарм и Махно лично гневно отвергали предложения Врангеля и своих бывших командиров присоединиться к Русской армии, а белых парламентеров расстреливали.

Но махновская контрразведка, несомненно, вела работу в рядах бело-махновцев, о чем говорит следующая фраза Белаша. «Штарм отдал и этим отрядам распоряжение (Володину, Прочану, Савченко, Ищенко, Самко, Чалому, Яценко) о прекращении военных действий против Красной Армии, обращая их внимание на наш союз и выступление на Врангеля. Помню, я писал, чтобы они временно не порывали «миролюбивой» связи с Врангелем, а готовились ударить ему в тыл, как только будет приказано Советом». Причем, распоряжения эти повезла секретная агентура. Данный приказ относится к началу октября 1920 г. и наглядно демонстрирует результаты заключительного этапа работы контрразведки в «махновских» вспомогательных частях Врангеля.

Вероятно, на момент данного распоряжения штарм уже полностью рассматривал бело-махновские части, как свою «пятую колонну» в тылу Врангеля. О чем свидетельствуют слова Белаша: «Советское правительство подтвердило наличие наших (курсов мой – В.А.) формирований в тылу Врангеля, при «благосклонном» его участии». Разумеется, речь идет о «благосклонном» участии Врангеля в формировании, вооружении и снабжении этих частей. Для махновцев, постоянно испытывавших острый дефицит боеприпасов и снаряжения, это была настолько ценная находка, что естественно напрашивается мысль о преднамеренной операции штарма по возрождению (после распада Повстармии зимой 1919 – 1920 гг.) и оснащению своих частей за счет противника. Отказываюсь от этой логичной версии лишь из-за отсутствия на сегодня ее доказательной базы.

Но даже, если придерживаться взгляда, что бело-махновцы не были заранее задуманным планом штарма, надо согласиться, что превращению этих обманом созданных отрядов в «наши формирования» СРПУ(м) предшествовала достаточно долгая работа махновской контрразведки в их рядах. В результате этой работы бело-махновцы (во всяком случае, часть этих отрядов) стали беспрекословно выполнять распоряжения штарма. Что, в частности, доказывают действия дивизии Володина под Каховкой. После 8 октября Врангель создает здесь ударный кулак из Кубанской дивизии Бабиева, конного корпуса Барбовича, двух гвардейских пехотных дивизий и конной дивизии им. Батько Махно (Володина). Кулак ударил по Никополю и Хортице с целью отрезать Каховский плацдарм красных и выйти на соединение с польской армией.

В случае успеха этой операции большевики, несомненно, снова были бы изгнаны из Украины. Однако наступление белых захлебнулось в результате «противо-врангелевских действий» Володина. Получив распоряжение штарма, он со своей дивизией всего в 800 сабель снялся с фронта и, по пути на Никополь и Александровск, стал громить тылы наступающей группы, убивать офицеров. Его целью было уничтожение штаба 1-й армии ген. Кутепова. На володинцев были брошены войска, их разоружили, а самого Володина расстреляли 25 октября в Мелитополе. Без сомнений, такие убийственные приказы могли исполняться только при условии полного подчинения бело-махновцев штабу Повстармии, обеспечить которое могла только агентура контрразведки.

И уже в начале махновской операции против Врангеля в Северной Таврии, штарм получал от бело-махновских частей не только данные о тылах противника, но и прямую помощь по проникновению за линию фронта. Например, командир 10-й бригады им. батьки Махно Чалый, по распоряжению штарма, в середине октября 1920 г. перешел линию фронта и прибыл в Повстармию. В результате бригада Чалого пропустила через фронт и вывела в тыл Дроздовской дивизии махновскую конницу Марченко и группу Петренко. Общим результатом работы контрразведки по превращению бело-махновцев в «пятую колонну» СРПУ(м) стал прорыв двух махновских групп Петренко и Забудько в тыл Донской армии на участке бело-махновцев. В результате этой операции, Донская армия оказалась отрезанной от основных сил Врангеля и начала паническое отступление.

Причем, целью этого рейда махновских групп было не столько выполнение фантастического приказа Фрунзе захватить перекопские перешейки. По Верстюку главной задачей был отрыв от войск противника повстанческих отрядов Володина, Чалого, Яценко, Савченко, Самко, Ищенко, Голика. Можно констатировать, что, в меру сил соблюдая союзнические обязательства, махновцы в рейде по Северной Таврии делали упор на завершение игры контрразведки. А именно, — усиление Повстармии бело-махновцами. А это были серьезные силы. В резерве Донской армии стояли отряд Самка – 400 штыков, бригада Ищенко – 700, полк Голика – 200. В резерве 1-й армии Кутепова: бригада Чалого – 1000 штыков, бригада Яценко – 500, бригада Савченка – 500 и 200 сабель. Итого 3300 штыков и 200 сабель – стараниями контрразведки наступающая Повстармия получила новую, прекрасно вооруженную бригаду.

Перспективным для дальнейшего исследования является и факт участия Зиньковского во врангелевском походе Крымской группы Каретникова на должности коменданта. С группой же ушел на Крым и Голик, — начальник военно-полевой контрразведки. Согласно доступным мне материалам махновщины, эти повстанцы занимались в основном контрразведкой. Разве что Зиньковский в последний период движения 1921 г. возглавил личную охрану батьки, что, однако, не снимало с него и контрразведывательных функций. Такое участие в крымском походе главных контрразведчиков, возможно, со своими сотрудниками, может рассматриваться как еще одно, косвенное свидетельство контактов контрразведки с бело-махновскими частями и агентурой в Крыму. Наконец, такой сложной и рискованной операции махновцев, как форсирование Сиваша 8 ноября 1920 г., должна была предшествовать тщательная разведка, в частности, переправ. Выше описанной ликвидацией террористов Мартынова в июле 1920 г. столкновения Повстармии с Особой ударной группой ВЧК не закончились. Уже после Крымской операции и разгрома Врангеля большевиками стали готовить разрыв Старобельского соглашения. В процессе подготовки нападения красных на Гуляйполе в ноябре 1920 г. в Вольный район из Харькова был направлен целый отряд из 40 мартыновцев с задачей разложения махновщины, а в случае неудачи, ликвидации ее руководства. В само Гуляйполе прибыло 10 мартыновцев под видом анархистов-универсалистов с заданием ликвидировать руководство СРПУ(м). Однако уже из Харькова в их составе прибыли и внедренные агенты махновской контрразведки во главе с бывшим адъютантом Чередняка, Мирским. Благодаря его секретным сводкам, штарм с самого начала чекистской операции знал обо всех планах мартыновцев.

Согласно Аршинову, за несколько дней до нападения красных на махновцев, 23 ноября 1920 г. махновская контрразведка схватила 9 агентов 42-й дивизии, которые должны были установить места проживания батьки, членов штаба и СРПУ(м), видных махновских командиров, чтобы затем сдать их захватившим Гуляйполе красным войскам. По Белашу же, когда 24 ноября 1920 г. террористы ЧК пришли с бомбами на квартиру Махно, где собрались отметить некий праздник, они были тут же схвачены. По приговору КАД семеро из них были расстреляны. Кроме того, именно благодаря информации Мирского о готовящемся общем нападении красных на махновцев и, в частности, 42-й дивизии на Гуляйполе, штарм не оказался застигнутым врасплох. Таким образом, только благодаря контрразведке ядро махновского движения избежало разгрома еще осенью 1920 г. А из информации Белаша о прибытии махновских контрразведчиков вместе с мартыновцами прямо из Харькова, можно заключить, что военная разведка стала готовить ответ Особой ударной непосредственно после попытки покушения на Махно. И, даже в условиях соглашения с красными (или незадолго до этого) в секретный отряд ВЧК по борьбе с бандитизмом предусмотрительно были внедрены махновские контрразведчики. Или, как возможный вариант, — перевербованы анархисты, составлявшие костяк Особой ударной.

В конце ноября 1920 г. на ликвидацию махновского повстанчества большевиками было брошено 2/3 войск, участвовавших в Крымской операции, до 58 тыс. бойцов 2-х конных и 3-х пехотных армий. Вольный район был буквально наводнен красными частями. Поэтому Повстармия разделилась на несколько групп и отрядов, которые свободно уходили от преследователей и громили их порознь, наводя суеверный страх на красноармейцев. Операция проходила на огромном пространстве от Екатеринослава до Бердянска и Мариуполя. И, по словам ее участника красного командира М. Рыбакова, залогом побед и свободы маневра махновцев было искусство контрразведки.

«Шпионы и разведчики повстанцев-махновцев были в каждом селе, в каждом хуторе, шныряли всюду и везде – то под видом нищих, то красноармейцев, ищущих свои части, или рабочих, с шахт, покупающих на уголь хлеб, то раскаявшихся дезертиров, даже бывших коммунистов, обиженных женщин – вдов и сирот, ищущих «защиты и правого суда» и т.п.». Аналогично действовала агентура контрразведки и в 1921 г. Согласно показаниям помощника начальника армейской контрразведки СРПУ(м) Н. Воробьева: «Для связи же отдельных групп с главным штабом банды служат женщины и мальчишки-контрразведчики 14-15 лет, в обыкновенной крестьянской одежде. С документами за печатью волисполкома других губерний. С большим успехом контрразведывательную службу несли старики-оборванцы, разыгрывающие роль странников».

Его дополняет Герасименко касательно октября 1919 г.: у с. Ходунцы казаки 2-й Терской дивизии захватили обоз махновцев, в котором находились 400 (!) женщин, служивших в военной контрразведке. Или эпизод февраля 1921 г. с 20-летней красавицей Оксаной, которая в одном из сел устроила концерт для бойцов Интернациональной кавбригады. Затем она помчалась в соседнее село предупредить махновцев о красной конницы. Оксана была поймана, отпущена за недосказанностью, и снова взята в плен во время боя, среди девичьего расчета пулеметной тачанки, прикрывавшей отход махновцев. На суде ревтрибунала расчет рассказывал о своей службе в отряде Маруси (Никифоровой? – В.А.). Приговор встретили равнодушно.

Благодаря такой агентуре махновский штарм располагал точными данными не только о расположении красных частей, их численности и передвижении, но о моральной атмосфере в том или ином соединении и даже качествах их командиров. По словам участника операций против Махно П. Ашахманова, махновская разведка работала настолько проникновенно, что махновцам были известны даже грамотность и боевые качества некоего комбрига, называвшего 3-х верстовую карту 3-х дюймовкой. С помощью разведки Махно так же мог дезинформировать противника о своих намерениях. Так в письме к Аршинову он вспоминает обычный прием, когда в марте 1921 г. с помощью разведки махновцы заставили одну из частей РККА сутки стоять развернутым фронтом в ожидании боя, пока сама Повстармия совершила бросок на 60 верст.

Результаты действий махновской разведки красноречиво показал легендарный разгром Киргизской бригады 3 декабря 1920 г. в с. Комарь. По Рыбакову, махновские разведчики ночевали в Комаре вместе с Кирбригадой, ночью с возами выехали из села и предупредили свои части, находившиеся в Богатыре. В результате ураганного обстрела и атаки махновцев, бригада была уничтожена в 30 минут. А подоспевший красный батальон лишь встретил горстку «очумелых джигитов, от которых не мог добиться никакого толку, кроме слов «массая Махно», которая изрубила всю бригаду». Такие, обеспеченные профессиональной разведкой акции приводили к полнейшей деморализации соседних красных частей, и максимально поднимали боевой дух самих махновцев. Вернувшиеся из плена киргизы рассказывали, что махновцы находятся в превосходном настроении. Это в тисках такой-то большевистской махины! В данный период контрразведка подчинялась оперативному отделу СРПУ(м), который состоял из 2 чел, — руководителей махновщины, — самого батьки и Белаша. Основываясь на агентурных данных контрразведки, отдел разрабатывал тактические операции армии. Причем Белаш отмечает особую независимость отдела от Совета, что он проводил операции самостоятельно, не вынося их планы на пленум СРПУ(м), но лишь передавая планы штарму. Эту автономность, вероятно, можно объяснить соображениями секретности ввиду активизации с 1920 г. агентуры ЧК в махновщине. Во время же боев ведение операций возлагалось на уполномоченного Совета, который их проводил на свой страх и риск. Соответственно, он и осуществлял общее руководство контрразведкой. В основном это был сам Махно, иногда его заменяли Белаш или Петренко.

Кроме военной контрразведки при штарме была своя полевая конная разведка, несшая службу по главным магистралям, откуда ожидалось наступление красных. Удаляясь на 10 – 15 верст, она собирала сведения у местных крестьян. В походе конная разведка шла авангардом, причем высылала 1/8 своего состава еще дальше, в качестве передовых и боковых дозоров. Во время столкновений полевая разведка и контрразведка в бой не вступали, а вели разведывательную службу, направленную на защиту тыла и флангов обоза, отдельные группы высылались на дальние горизонты. Разведка же, совместно с квартирьерами, обеспечивала снабжение армии по пути рейдов. Они высылались в села по пути движения и, к моменту подхода основных сил, их уже ждали тачанки со свежими лошадьми, продовольствием, фуражом. Таким образом, замена конского депо и пополнение снабжения могли происходить без остановки движения. Разведка обеспечивала не только неуловимость, но и беспрерывность движения Повстармии.

В период рассеивания махновских сил конца 1920 – 1921 гг., когда Повстармия была поделена на множество автономных отрядов и мелких групп, связь между ними так же осуществлялась посредством разведывательной агентуры. Так же и с красными частями, которые собирались переходить к Махно. Так, например, в начале декабря 1920 г. агенты прибыли от комбрига 1-й Конной Маслакова и сообщили, что тот готов к переходу со своей бригадой, но ждет удобного момента. А пока агитирует командиров соседних дивизий. Разведчики, посланные в 30-ю дивизию, докладывали, что в ней произошла чистка симпатизировавшего комсостава, и ее переход к махновцам отпадает. Агенты же, посланные для связи во 2-ю Конную армию Миронова, на связь не выходили. Вероятно, были раскрыты и уничтожены.

В период последнего затишья марта-апреля 1921 г. повстанцам помогали враждебные до этого немцы-колонисты. Озлобленные репрессиями Соввласти, они предоставили свои колонии для махновского подполья, сами производили разведку и сообщали в штарм о передвижении красных войск. Тогда же начштаба РККА докладывал, что разведка повстанцев проникает «во все поры военного организма». Но, даже из подполья, штарм СРПУ(м) с помощью контрразведки руководил операциями распыленных повстанческих единиц. Наконец, последней акцией контрразведки СРПУ(м) можно считать действия Зиньковского по организации ухода махновского отряда за границу в августе 1921 г. У переправы через Днестр Зиньковский с 20 повстанцами, переоделись в красноармейскую форму и, под видом карательного отряда приблизились к отряду пограничников. Усыпив их бдительность фразой «Это вы вызывали нас на помощь? Где махновцы? Пора кончать!», махновцы их обезоружили и переправились в Румынию.

Послесловие

До самой гибели махновского движения агентурная сеть повстанцев не являлась отдельными явками контрразведчиков, а опиралась на систему подпольных махновских организаций, местных партизанских отрядов, пунктов сбора продовольствия, пополнения и сменного конского депо. Это была мощная корневая система движения. Даже после ухода Махно за границу, она не была раскрыта чекистами и еще долгие годы служила для связи бывших махновцев. По данным Дубовика, махновское повстанчество в виде вооруженной борьбы просуществовало в Украине до середины 1920-х гг. Позже подпольные группы бывших махновцев возникали в Гуляйполе, Днепропетровске, Одессе, Мариуполе и др. вплоть до 1938 г. Тогда была разгромлена группа, значившаяся в НКВД под сомнительным именем «Гуляйпольский военно-махновский контрреволюционный повстанческий полк». Ее название отдает ложью «великого террора».

С 1925 г. активизировался, созданный ранее Зиньковским, махновский Закордонный центр в Бухаресте, сам батька стал готовить поход в Украину. А перешедшие румынскую границу и сдавшиеся в 1924 г. Зиньковский и его брат Д. Задов-Зотов были к тому времени амнистированы. Зиньковского привлекли к работе иностранного отдела Одесского ОГПУ. Официально он и брат, переведенный в Тирасполь, работали по агентуре в Румынии, используя для этого проживавших там махновцев и сам Закордонный центр. Отличились, имели награды ГПУ-НКВД. Но, когда в 1935 г. вся агентура рухнула, и началось расследование, оно показало, что реальной целью возвращения братьев было создание махновского подпольного центра в Одессе. Согласно показаниям бывшего махновца И. Чуприны, Задовы «по заданию Махно проникли в ГПУ, чтобы формировать подпольные махновские отряды на Украине».

По материалам дела 1937 г., Зиньковский специально проник в чекистские структуры, чтобы с их помощью обеспечить возвращение махновцев из Румынии, и их легализацию в Украине. Показания Белаша говорят, что Зиньковский перетягивал к себе старых махновцев, оказавшихся по амнистии на свободе. Подпольная махновская организация в Одессе была связующим звеном между Закордонным центром и бывшими махновцами в Гуляйполе. Мало того, в самом Одесском районе планировалось создать несколько махновских отрядов, так как здесь проживало до тысячи бывших повстанцев. Даже после смерти Махно в 1934 г. Зиньковский продолжал получать задания из Закордонного центра. Когда в августе 1937 г. одесская махновская организация была раскрыта, в ней состояло 90 чел. Кроме Чуприны и Белаша, показания на Зиньковского дали и другие махновцы: бывший председатель КАД Н. Зуйченко, Е. Бойченко и П. Каретников.

Зиньковский, естественно, отрицал свою вину. Но, в отличие от них, не спасал шкуру, «закладывая» бывших сослуживцев. Хотя, как начальник контрразведки, наверняка знал о них достаточно. Помня ложь «великого террора», можно верить, что Зиньковский пал невинной жертвой сталинских репрессий. Его сыну Вадиму, ветерану ВС СССР, чья родная сестра в 1942 г. погибла за «советскую родину», психологически было необходимо в это верить, когда в 1990 г. он получил уведомление о реабилитации отца. Но, с другой стороны, была и тысяча махновцев в Одесском районе, и тесные связи с Закордонным центром. И с кем «Лёва» играл честно, а кого использовал, как прикрытие, — еще не доказано. Поэтому равнозначно можно верить, что Зиньковский до конца своих дней оставался анархистом, как заявлял он на допросе, «в силу политических убеждений». Лев Зиньковский был расстрелян 25 сентября 1938 г. в подвале Киевского НКВД и закопан где-то в Быковке – одном из кварталов Дарницкого лесопаркового хозяйства.

Практически никто из видных махновских контрразведчиков не пережил своего товарища. Как и не предал своего дела. Вот лишь о некоторых из них. Где-то под Уманью, вероятнее всего, 26 сентября 1919 г. в битве под Перегоновкой, фактически предрешившей судьбу белого движения, в составе «черной сотни» Махно, погиб Исидор Лютый. Окруженные чекистами на даче в Красково 5 ноября 1919 г., Яков Глазгон, вместе с пятью последними членами МОАП, взорвали себя с лабораторией бомб. После распада Повстармии вследствие тифа и предательства РККА, 19 января 1920 г. в Гуляйполе 42-я дивизия расстреливала тифозных махновцев. Среди казненных был контрразведчик «черной сотни» Александр Лепетченко. Вырвавшаяся с боями в Таврию Крымская группа 31 ноября 1920 г. у г. Орехов попала в новый котел превосходящих сил красных. Во время боя погиб от инфаркта начальник полевой контрразведки Лев Голик. В первых числах января 1921 г. в рубке с 8-й дивизией Червонных казаков погиб контрразведчик «черной сотни» и один из председателей КАД Григорий Василевский.

Из этой верности не выбивается и чуть ли не единственный предатель из рядов махновской контрразведки Федор Глущенко. Схваченный чекистами, он согласился работать в Особой ударной группе ВЧК лишь для того, чтобы предупредить Махно о готовящемся покушении. Прибыв в Туркеновку, Глущенко сразу сдал себя и напарника Костюхина. Причем, перед их расстрелом Костюхин площадно ругал Глущенко, что тот сам привел его сюда и выдал. По иронии судьбы из первых лиц контрразведки в живых остался лишь ее вдохновитель Макс Черняк (Чередняк). Возглавив в июне 1919 г. сибирскую группу отряда Никифоровой, он каким-то образом спасся. Позже всплыл за границей. Еще в 1924 г. он из Варшавы поддерживал связи с остатками харьковской группы «Набата». Причем, выполняя функции курьера, неоднократно переправлялся в СССР. По справке Белаша, на 1930 г. был еще жив.

Наибольшее количество упоминаний о махновской контрразведке и ее терроре приходится на осень 1919 г., — пик махновской федерации Вольных Советов и время охвата ею наибольшей территории. Естественно, в тылу Добровольческой армии, на военном положении, контрразведка развилась в довольно грозный репрессивный аппарат, который ВРСовету было сложно контролировать. Однако отсюда можно сделать и обратный вывод: основную часть времени существования махновского движения контрразведка была меньше, пропорционально контролируемой территории. Ее функции больше сводились к собственно разведке и борьбе с вражеской агентурой, а меньше – к репрессиям черного террора. Наконец, она больше поддавалась контролю главного выборного органа махновщины.

В истории махновской контрразведки мы сталкиваемся со сложным вопросом отношения анархистов к спецслужбам и карательным органам. Наиболее свободолюбивая идеология, принципиальный враг всякого принуждения, анархизм всегда был непримирим к подобным структурам своего главного противника – государства. Между тем, любая действующая организация анархистов вынуждена использовать орудия и механизмы «старого общества», чтобы проложить людям путь в безвластное будущее. Вынуждена по той простой причине, что других действенных механизмов просто нет. И главный вопрос здесь в том, смогут ли анархисты контролировать это орудие или переродятся под его влиянием и породят в итоге еще одно государство, разве что под черными флагами. Этот вопрос в полной мере касается и одного из крупнейших анархических движений в истории человечества, — махновщины.

История махновской контрразведки показывает все ловушки и соблазны власти, ожидающие человеческую слабость в процессе использования столь опасного орудия. Но и стойкость, и волю людей, нашедших в себе силы осознавать и сопротивляться угрозам своего перерождения в заурядных палачей государственной охранки. Я далек от мысли идеализировать и даже оправдывать карательную политику анархистов времен Гражданской войны. Но надо помнить и Волина: «махновщина — явление громадного размаха, величия и значения, развернувшееся с исключительной силой,… выдержавшее титаническую борьбу со всеми видами реакции». И понимать, что без контрразведки эта борьба была бы проиграна много раньше. А сама махновщина могла бы вообще не успеть развернуться во всей своей мощи и явить миру свои вершины освобождающегося от власти человеческого духа.

И еще одно важное замечание. Анархистов чаще всего изображают в двух образах. Либо как оторванного от жизни романтика-идеалиста, — неопытного юнца и маразматического старца. Либо как дегенерата-преступника, физически неспособного жить в «нормальном обществе». Государству, а с его подачи и конформистским согражданам удобно воспринимать людей, отстаивающих принципиально иную социальную организацию, как ненормальных. Махновская контрразведка, уникальный орган защиты ростков альтернативного будущего, как никакая другая анархическая структура показывает насколько адекватными, трезвыми, хладнокровными и изобретательными могут быть люди, верные анархической идее. Земля им пухом и вечная память.

сентябрь-октябрь 2007 г.

Agentura.ru 2022

Андрей Солдатов, Ирина Бороган. Новое дворянство. Очерки истории ФСБ

Эта захватывающая книга — квинтэссенция материалов с сайта [Солдатова и Бороган]. Основанная на серьезных расследованиях, она описывает, как КГБ, бывший десятилетиями жестоким авангардом коммунистического режима, эволюционировал после падения Советского Союза, гарантируя стабильность нового сверх-капиталистического Кремля: те же люди, те же методы, другое название и экономическая система. (The Sunday Times)

В результате глубокой фактологической журналистской работы у авторов складывается общая картина России, которую трудно было задокументировать и охватить в целом… Это трезвое и честное исследование. (Foreign Policy)

Нелицеприятное исследование, показывающее, как с подъемом Путина, КГБ занял нынешнее место «во главе угла» в России. (Kirkus Reviews)

Нон-фикшн, который читается, как шпионский детектив«Новое дворянство» — это серьезная книга, написанная прекрасным языком и содержащая результаты скрупулезной работы двух журналистов с источниками — как внутри ФСБ, так и вне нее. (Basil and Spice)

«Новое дворянство» Андрея Солдатова и Ирины Бороган предлагает читателю детальный срез ФСБ, этого наследника КГБ, который до сих пор накрывает своей тенью Москву. (The Financial Times)

Солдатов и Бороган сделали великолепную работу и осветили один из самых темных уголков России. (The Irish Times)

Солдатов и Бороган выяснили, что эта организация не столько унаследовала стиль советской госбезопасности, сколько вписалась в рамки кланового капитализма. «Новое дворянство» — это спокойный обзор реальной власти в нынешней России. (MotherJones)

Проведя обширное исследование, два журналиста написали детальный отчет о том, как ветераны КГБ захватили контроль над российским государством… Книга рисует нам пугающий образ страны, управляемой жадной до власти кликой. Всякому, кто хочет лучше понять путинскую великую Россию, следует прочитать ее. (The New Statesman)

К счастью, есть еще пытливые и дотошные журналисты вроде Андрея Солдатова и Ирины Бороган, которые могут провести серьезное и детальное расследование на тему возрождения госбезопасности в России. (The Moscow Times)

Это ценная монография, написанная маленькой командой смелых и талантливых людей… Авторы предоставляют нам детальную информацию о ФСБ и образе мыслей ее аппарата. (Literary Review (London))

Бывший шеф ФСБ назвал своих офицеров «новыми дворянами». Господин Солдатов и госпожа Бороган показывают, что в реальности дело обстоит несколько сложнее. (The Washington Times)

Основательно, без лишних эмоций и не впадая в конспирологические крайности журналисты Солдатов и Бороган проливают свет на то, что ФСБ хотела бы скрыть… (Sueddeutsche Zeitung)

Предисловие к русскому изданию

Мы считаем необходимым объяснить, почему книга приходит к нашему читателю таким странным путем. Будучи российскими журналистами, мы написали эту книгу по-английски и для американского издательства, так как не могли найти никого, кто решился бы издать ее в России. Возможно, это объясняется теми же причинами, по которым отечественные СМИ уже десять лет находятся в кризисе, занимающиеся серьезными расследованиями журналисты теряют работу, а тем, кто остался, все сложнее работать.

Готовя тогда книгу, мы все же надеялись, что она найдет путь к российскому читателю, и теперь мы очень благодарны команде издательства United Press за принятое решение опубликовать нашу книгу в России. Редактируя русский перевод, мы дополнили книгу фактами, неизвестными на момент выхода ее первого, англоязычного издания.

Agentura.ru 2022

Александр Колпакиди, Дмитрий Прохоров. Империя ГРУ. Очерки истории российской военной разведки

В книге впервые в исчерпывающем объеме собраны сведения об уникальных и практически неизвестных операциях российской военной разведки на протяжении почти двух веков ее существования, о создании нелегальных резидентур в 20-30-е годы, о роли ГРУ в похищении атомных секретов и многом другом. Подробно рассказывается о руководителях ГРУ, о структуре управления, спецназе ГРУ.

Военная разведка в России до 1917 г.

Существует мнение, что разведка — одна из старейших профессий на земле. В доказательство этого часто приводят цитаты из Ветхого завета или из шумерского эпоса о Гильгамеше. Во многом это утверждение правомерно. Действительно, слово «разведка» в своем изначальном смысле предполагает проведение какого-либо тайного обследования со специальной целью. Но гораздо важнее другое: то, что разведка — это необходимый механизм для решения важнейших государственных задач. Это доказано историей, это подтверждает и современность.

Говоря о России, надо отметить, что с момента образования Киевской Руси разведка была делом государственным и велась на двух уровнях — внешнеполитическими и военными ведомствами. Для сбора разведывательных сведений использовались русские подданные: послы и сотрудников посольств, направляемых для переговоров, с XVII века — члены постоянных миссий за границей, гонцы, торговые люди, представители духовенства, жители пограничных областей, крупные и мелкие воинские отряды, а также отдельные военнослужащие. Привлекались для ведения разведки и иностранцы, в том числе и проживающие на территории русского государства (купцы, церковнослужители, сотрудники зарубежных представительств, перебежчики и военнопленные).

В ХVI веке в России появляются первые органы центрального управления, организующие и ведущие разведку, благодаря чему осведомленность руководства государства о замыслах и намерениях противника возросла. По мере роста влияния России на международные дела возрастала и роль разведки. В 1654 г. по указу царя Алексея Михайловича основан Приказ тайных дел, где сосредотачивается управление разведкой. Петр I в воинском уставе 1716 г. впервые подводит законодательную и правовую базу под разведывательную работу.

Усиление военных действий в конце XVIII — начале ХIХ веков ставит перед разведкой новые задачи, а к ее ведению привлекаются все новые силы и средства. Это потребовало создания специального центрального органа разведки, особенно военной, который соединил бы в себе как добывающие, так и обрабатывающие функции агентурной стратегической и войсковой разведок. Решающим же толчком к организации постоянно действующего центрального органа российской военной разведки послужили кровопролитные войны, которые Россия с 1805 г. вела с наполеоновской Францией. На этом периоде истории российской военной разведки мы остановимся более подробно.

Поражение русских войск в компаниях 1805 и 1806-1807 гг. закончилось заключением 25 июня 1807 г. Тильзитского мира с Францией. Но подписание мирного договора, во многом ущемляющего русские интересы, вовсе не означало для России, что войны с французским императором больше не будет никогда. Это прекрасно понимал император Александр I и все русские государственные деятели. В связи с этим своевременное получение информации о политических и военных планах Наполеона приобрело первостепенное значение. Поэтому, когда генерал М.Барклай-де-Толли в 1810 г. стал военным министром и приступил к укреплению армии, он начал огромное внимание уделять организации военной стратегической разведки.

Большую роль в создании военной разведки в России сыграл генерал-адъютант князь П.М.Волконский, будущий начальник квартирмейстерской части Главного штаба русской армии. В 1807-1810 гг. он находился в заграничной командировке, по возвращении из которой представил отчет «О внутреннем устройстве французской армии генерального штаба». Находясь под влиянием этого отчета, Барклай-де-Толли поставил перед Александром I вопрос об организации постоянного органа стратегической военной разведки.

И первым таким органом стала Экспедиция секретных дел при военном министерстве, созданная по инициативе Барклая-де-Толли в январе 1810 г. В январе 1812 г. ее переименовали в Особенную канцелярию при военном министре. По его мнению, Экспедиция секретных дел должна была решать следующие задачи: ведение стратегической разведки (сбор стратегически важных секретных сведений за рубежом), оперативно-тактической разведки (сбор данных о войсках противника на границах России) и контрразведки (выявление и нейтрализация агентуры противника). Первыми руководителями военной разведки России поочередно становились три близких к военному министру человека: с 29 сентября 1810 г. — флигель-адъютант полковник А.В.Воейков, с 19 марта 1812 г. — полковник А.А.Закревский, с 10 января 1813 г. — полковник П.А.Чуйкевич.

В том же январе 1810 г. Барклай-де-Толли разговаривает с Александром I о необходимости организации стратегической военной разведки за границей и попросил разрешение направить в русские посольства специальных военных агентов, с тем чтобы собирать сведения «о числе войск, об устройстве, вооружении и духе их, о состоянии крепостей и запасов, способностях и достоинствах лучших генералов, а также о благосостоянии, характере и духе народа, о местоположении и произведениях земли, о внутренних источниках держав или средствах к продолжению войны и о разных выводах, предоставляемых к оборонительным и наступательным действиям». Эти военные агенты должны были находиться при дипломатических миссиях под видом адъютантов при послах-генералах или гражданских чиновников и служащих министерства иностранных дел.

Александр I согласился с предложениями Барклая де Толли, и для выполнения секретных поручений в зарубежные командировки были направлены следующие офицеры:

— полковник А.И.Чернышев (Париж);

— полковник Ф.В.Тейль фон Сераскеркен (Вена);

— полковник Р.Е.Ренни (Берлин);

— поручик Г.Ф.Орлов (Берлин);

— майор В.А.Прендель (Дрезден);

— поручик П.Х.Граббе (Мюнхен);

— поручик П.И.Брозин (Кассель, потом Мадрид).

Разведывательные задачи им надлежало выполнять тайно. Например, в инструкции майору Пренделю указывалось:

 «… настоящее поручение ваше должно подлежать непроницаемой тайне, посему во всех действиях ваших вы должны быть скромны и осторожны. Главнейшая цель вашего тайного поручения должна состоять, чтобы … приобрести точные статистические и физические познания о состоянии Саксонского королевства и Варшавского герцогства, обращая особое внимание на военное состояние … а также сообщать о достоинствах и свойствах военных генералов».

Особо отличился на этом поприще полковник А.И.Чернышев, офицер Особенной канцелярии квартирмейстерской части Главного штаба. За короткий срок ему удалось создать во Франции сеть информаторов в правительственной и военной сферах и получать от них, часто за большое вознаграждение, интересующие Москву сведения. Так, 23 декабря 1810 г. он писал, что «Наполеон уже принял решение о войне против России, но пока что выигрывает время из-за неудовлетворительного положения его дел в Испании и Португалии».

Вот еще одно донесение Чернышева в Петербург, где он, давая характеристику маршалу Франции Даву, выказывает себя внимательным и умным наблюдателем:

«Даву, герцог Ауэрштадтский, князь Экмюльский. Маршал Империи, главнокомандующий войсками на севере Германии. Человек грубый и жестокий, ненавидимый всеми, кто окружает Императора Наполеона; усердный сторонник поляков, он большой враг России. В настоящее время это тот маршал, который имеет наибольшее влияние на Императора. Ему Наполеон более чем всем другим доверяет и которым он пользуется наиболее охотно, будучи уверен, что, каковы бы ни были его приказы, они будут всегда исполнены точно и буквально.

Не обнаруживая под огнем особо блестящей храбрости, он очень настойчив и упорен и, сверх того, умеет всех заставить повиноваться себе. Этот маршал имеет несчастье быть чрезвычайно близоруким».

Одним из информаторов Чернышева являлся работник военного министерства Франции М.Мишель. Он входил в группу сотрудников, которые раз в две недели составляли лично для Наполеона в единственном экземпляре сводку о численности и дислокации французских вооруженных сил. Копию этой сводки Мишель передавал Чернышеву, а тот отправлял ее в Петербург. К сожалению, деятельность Чернышева в Париже закончилась в 1811 г. В тот момент, когда он находился в Петербурге, французская полиция обнаружила при негласном обыске его парижского дома записку М.Мишеля. В результате Чернышева обвинили в шпионаже, и он не смог вернуться во Францию, а Мишеля приговорили к смертной казни.

Еще одним ценным русским агентом во Франции был, как это не покажется удивительным, князь Шарль-Морис Талейран, бывший министр иностранных дел Наполеона. В сентябре 1808 г. во время эрфуртского свидания Александра I и Наполеона он сам предложил свои услуги русскому императору. Первоначально Александр недоверчиво относился к словам Талейрана, но после конфиденциальной встречи его подозрения рассеялись. За огромное по тем временам вознаграждение Талейран сообщал о состоянии французской армии, давал советы относительно укрепления российской финансовой системы и т.д. А в декабре 1810 г. он написал Александру I, что Наполеон готовится к нападению на Россию и даже назвал конкретную дату — апрель 1812 г.

Но несмотря на то, что переписка Талейрана с Александром велась с соблюдением всех правил конспирации, к началу 1809 г. у Наполеона появились подозрения в двойной игре Талейрана. В январе Наполеон неожиданно передал командование испанскими армиями маршалам, а сам возвратился в Париж. 28 января 1809 г. произошла знаменитая сцена, многократно приводившаяся в мемуарной литературе. Император в буквальном смысле набросился на Талейрана со словами:

«Вы вор, мерзавец, бесчестный человек! Вы не верите в бога, вы всю вашу жизнь нарушали все ваши обязательства, вы всех обманывали, всех предавали, для вас нет ничего святого, вы бы продали вашего родного отца!.. Почему я вас еще не повесил на решетке Карусельской площади? Но есть, есть еще для этого достаточно времени! Вы — грязь в шелковых чулках! Грязь! Грязь!..».

Однако, у Наполеона не было конкретных доказательств предательства Талейрана, гроза прошла стороной, и Талейран до самого начала войны передавал в Россию важную информацию.

Большое внимание уделял Барклай-де-Толли и агентурной разведке, которую вели своими силами командующие полевыми армиями и командиры корпусов. 27 января 1812 г. Александр I подписал три секретных дополнения к «Учреждению для управления Большой действующей армией»: «Образование высшей воинской полиции», «Инструкция директору высшей воинской полиции» и «Инструкция Начальнику Главного штаба по управлению высшей воинской полицией». Эти документы вобрали в себя представления Барклая-де-Толли и его окружения о подходах к организации и ведению военной разведки и контрразведки накануне и во время боевых действий. В них особенное внимание обращается на ведение агентурной разведки. Так, в дополнении об «Образовании высшей воинской полиции» говорилось об постоянном использовании агентуры (п.13 «О лазутчиках»):

«1. Лазутчики на постоянном жалованье. Они … рассылаются в нужных случаях, под разными видами и в различных одеяниях. Они должны быть люди расторопные, хитрые и опытные. Их обязанность есть приносить сведения, за коими они отправляются, и набирать лазутчиков второго рода и разносчиков переписки.

2. Лазутчики второго рода должны быть предпочтительно обывателями нейтральных и неприятельских земель разных состояний, и в числе оных дезертиры. Они приносят сведения по требованию и по большей части местныя. Они получают особенную плату за каждое известие, по мере его важности».

Там же давалась классификация агентов, чья задача заключалась «в собирании сведений о неприятельской армии и занимаемой ею земли:

— 1-е в земле союзной;

— 2-е в земле нейтральной;

— 3-е в земле неприятельской.»

При этом делались следующие разъяснения:

«— Агенты в земле союзной могут быть чиновники гражданские и военные той земли или от армии посланные.

— Агенты в земле нейтральной могут быть нейтральные подданные, имеющие знакомства и связи, и по оным, или за деньги снабжаемые аттестатами, паспортами и маршрутами, для переездов нужными. Они могут быть равным образом бургомистры, инспекторы таможен и проч.

— Агенты в земле неприятельской могут быть лазутчики, в оную отправляемые и постоянно там остающиеся, или монахи, продавцы, публичные девки, лекари и писцы, или мелкие чиновники, в неприятельской службе находящиеся».

А в дополнении к «Инструкции Начальнику Главного штаба по управлению высшей воинской полицией» было и такое положение:

«В случае совершенной невозможности иметь известие о неприятеле в важных и решительных обстоятельствах должно иметь прибежище к принужденному шпионству. Оно состоит в склонении обещанием наград и даже угрозами местных жителей к проходу через места, неприятелем занимаемыя».

Это положение появилось не случайно. Объяснение ему можно найти в письме де Лезера, занимавшегося организацией агентурной разведки на западной границе, Барклаю-де-Толли от 6 декабря 1811 г.:

«Крайняя осмотрительность, — пишет де Лезер, — которая проявляется жителями Герцогства (Варшавского княжества. — Прим. авт.) по отношению к путешественникам, создает для нас большие трудности по заведению агентов и шпионов, способных принести пользу».

Но невзирая на все трудности, агентурная разведка в войсках перед началом войны велась достаточно активно и приносила много информации. Свидетельство тому докладная записка командующего 2-й Западной армией князя Багратиона Барклаю-де-Толли. Вот выдержка из нее:

«А как я намерен в сомнительные места для тайного разведывания делать посылки под иным каким предлогом достойных доверенности и надежных людей, то для свободного проезда за границу не угодно ли будет Вашему Высокопревосходительству прислать ко мне несколько бланков пашпортов за подписанием господина канцлера, дабы … удалить могущее пасть подозрение».

Что касается войсковой разведки, то ведение ее практически не подверглось изменению. В основном она проводилась по старинке — конными разъездами. «Инструкция Начальнику Главного штаба по управлению высшей воинской полицией» предписывала вести войсковую разведку следующим образом:

«Вооруженное шпионство производится следующим образом. Командующий отряжает разные партии козаков … команды сии поручает он самым отважным офицерам и дает каждому расторопного лазутчика, который бы знал местное положение …».

Следует сказать несколько слов и о контрразведывательных операциях, проводимых в России накануне войны 1812 г. В архивных документах есть сведения, что в период с 1810 по 1812 г. на территории Российской империи было задержано и обезврежено 39 военных и гражданских лиц, работавших на иностранные спецслужбы.

В результате принятых русским командованием мер к лету 1812 г., несмотря на сложные оперативные условия, разведка смогла достичь неплохих результатов. Так, ей удалось узнать точное время предполагаемого наступления французских войск, их численность, места дислокации основных подразделений, а также установить командиров армейских подразделений и дать им характеристики. Кроме того, она наладила агентурные связи на территориях, контролируемых неприятелем. Но, что следует отметить особо, данные, полученные разведкой, к сожалению, не оказали существенного влияния на выработку плана ведения военных действий. Оборонительный план Фуля, по которому стратегическая инициатива уступалась противнику, не только не соответствовал реальной обстановке, но и полностью игнорировал данные разведки.

Разумеется, это отразилось на первом этапе боевых действий и привело к тому, что для русского командования начало военных действий в оперативно-тактическом плане стало внезапным. Так, в Вильно, где находился Александр I, о переправе Наполеона через Неман узнали только спустя сутки от генерала В.В.Орлова-Денисова, чей полк находился на самой границе. Внезапность французского наступления внесла некоторую дезорганизацию в работу русского командования и сказалась на управлении разведкой. В дневнике Н.Д.Дурново, состоявшего в начале 1812 г. в свите начальника квартирмейстерской части Главного штаба П.М.Волконского, есть следующие записи, датированные 27 и 28 июня:

«27. … Главная квартира его величества осталась в Янчинах, Барклая-де-Толли — в Дворчанах, в двух верстах от нашей. Не было никаких известий о движении неприятеля. Одни предполагают, что он направился на Ригу, другие — что на Минск; я придерживаюсь последнего мнения …

28. Весь день прошел за работой. Нет никаких сведений о французах. Наши аванпосты проделали двадцать верст от своих позиций, не встретив ни одного неприятеля. Евреи предполагают, что Минск занят самим Наполеоном».

Но вскоре растерянность прошла, и в командование русской армии начала регулярно поступать информация от разведки. В течение всей войны командование уделяло разведке огромное внимание, понимая всю важность получения своевременных и точных данных о противнике. Свидетельство тому, например, предписание Кутузова генералу Платову от 19 октября 1812 г.:

«При нынешних обстоятельствах мне непременно нужно, чтоб Ваше высокопревосходительство доставляли как можно чаще сведения о неприятеле, ибо, не имея скорых и верных известий, армия сделала один марш совсем не в том направлении, как бы ей надлежало, отчего весьма вредные следствия произойти могут».

Из всех видов разведки наиболее трудным оказался сбор сведений с помощью агентуры, особенно в районе деятельности 3-й Западной армии генерала А.Тормасова. Связано это было с неприязненным отношением местного населения к русским и отсутствием достаточных денежных средств. Вот что пишет по этому поводу в своем «Журнале» генерал В.В.Вяземский, командовавший дивизией в 3-й Западной армии:

«30-го (августа). Мы по сю пору еще не знаем, где неприятельские корпусы расположены и какое их намерение, — мало денег, нет верных шпионов. Обыватели преданы им, жиды боятся виселицы».

Однако на исконных русских землях, особенно после того, как французы заняли Москву, агентурная разведка действовала плодотворно и добывала важные сведения. Вот один из примеров. Купец Жданов не успел выехать из Москвы и был взят в плен французами. В штабе маршала Даву ему предложили проникнуть в расположение главной русской армии и собрать нужные французам сведения, за что ему обещали большое вознаграждение. Жданов «согласился». Получив от французов список с интересующими их вопросами и оказавшись в расположении русских войск, он немедленно потребовал доставить его к генералу Милорадовичу и подробно рассказал ему о полученном от неприятеля задании и его положении в Москве. Кутузов, оценив его патриотический поступок, принял Жданова и наградил его медалью, а генерал Коновницын 2 сентября выдал ему такое свидетельство:

«Московский третьей гильдии купец Петр Жданов, подвизаем будучи ревностью и усердием к своему Отечеству, несмотря ни на какие лестные предложения со стороны французов, наклонявших его к шпионству, оставил дом, жену и детей, явился в главную квартиру и доставил весьма важные сведения о состоянии и положении неприятельской армии. Такой его патриотический поступок заслуживает признательности и уважения всех истинных сынов России».

Не утратила своего значения агентурная разведка и в период перехода русской армии в контрнаступление. Вот что пишет об этом А.Ермолов, бывший во время войны 1812 г. начальником штаба 1-й, а потом и главной армии:

«Фельдмаршалу докладывал я, что из собранных от окрестных поселян показаний, потвержденных из Смоленска выходящими жителями, граф Остерман доносит, что тому более уже суток, как Наполеон выступил с своей гвардией на Красный. Не могло быть более приятного известия фельдмаршалу …».

Наряду с агентурной разведкой использовались и играли большую роль опрос пленных и перехват корреспонденции противника. Данные методы ведения разведки применялись постоянно. Так, в период отступления русской армии перед Смоленским сражением таким образом были добыты важные данные. Генерал Ермолов описывает этот случай так:

«Атаман Платов, подкрепленный авангардом графа Палена, встретил при селении Лешне сильный отряд французской конницы, разбил его и преследовал до Рудни. В плен взято: один израненный полковник, несколько офицеров и 500 нижних чинов. Полковник сообщил, что о приближении нашем они не имели известия и на то особенных распоряжений не сделано, равномерно и в других корпусах никаких движений не происходит. Из взятых бумаг в квартире командовавшего генерала Себастиани видно было распоряжение для передовых постов и наставление генералам, кто из них, для которой части войск и с какими силами должен служить подкреплением для сохранения общей связи».

Еще одним примером получения ценной информации при опросе пленных может служить рапорт Кутузова Александру I от 29 августа, написанный после Бородинского сражения. В нем Кутузов на основании сообщенных пленными сведениях делает выводы о потерях французской армии:

«… Пленные показывают, однако же, что неприятельская потеря чрезвычайно велика. Кроме дивизионного генерала Бонами, который взят в плен, есть и другие убитые, между прочим Давуст ранен …

P.S. Некоторые пленные уверяют, что общее мнение во французской армии, что они потеряли ранеными и убитыми сорок тысяч».

Большую пользу приносил и перехват корреспонденции и документов противника. Так, отряд полковника Кудашева в день Тарутинского боя 5 октября захватил предписание маршала Бретье одному французскому генералу об отправлении всех тяжестей на Можайскую дорогу. Это позволило Кутузову принять правильное решение об отказе от преследования разбитого авангарда неприятеля под командованием Мюрата и сосредоточить основные силы на Калужской дороге, закрыв тем самым путь французам на юг. Еще одной иллюстрацией важности перехвата неприятельской корреспонденции для принятия русским командованием важных решений служит письмо Кутузова командующему 3-й армии адмиралу П.Чичагову от 30 октября:

«Господин адмирал!

Для большей уверенности посылаю еще раз вашему превосходительству достоверные подробности, подчерпнутые из переписки, вплоть до писем самого Наполеона, — копии с которых я вам уже отослал. Из этих выдержек Вы увидите, господин адмирал, как в действительности ничтожны те средства, коими располагает противник в своем тылу в части продовольствия и обмундирования …».

По-прежнему важнейшую роль в ходе боевых действий играла войсковая разведка, проводимая с помощью разъездов и партий казаков. Специально останавливаться на этом виде разведки нет необходимости. Думается, что важность его будет видна из донесения Кутузова Александру I от 23 августа:

«… Касательно неприятеля, примерно уже несколько дней, что он стал чрезвычайно осторожен, и когда трогается вперед, то сие, так сказать, ощупью. Вчерашнего дня посланной от меня полковник князь Кудашев заставил с 200 казаков всю конницу Давустова корпуса и короля неаполитанского несколько часов сидеть на лошадях неподвижно. Вчера неприятель ни шагу вперед движения не сделал. Сегодня казачьи наши форпосты от меня в 30-ти верстах дороги наблюдают весьма рачительно …».

Для ведения разведки и сбора сведений о неприятеле использовались все возможности. Например, во французскую армию посылались парламентеры. Один из них — поручик Орлов, — вернувшись назад, подробно описал все им виденное. На основании его донесения Кутузов составил следующий рапорт от 19 августа Александру I о численности французской армии:

«Кавалергардского полка поручик Орлов, посланный парламентером до прибытия моего к армиям главнокомандующим 1-ю Западною армиею для узнания о взятом в плен генерал-майоре Тучкове, после 9-ти дневного содержания его у неприятеля донес мне при возвращении вчерашнего числа довольно подробные сведения. При встрече его неприятельским аванпостом по Смоленской дороге у деревни Коровино он застал короля неаполитанского со всею его кавалерией, которую полагает он около 20000. В недалеком от него расстоянии фельдмаршала Давуста корпус, состоящий из 5 дивизий, имянно из дивизии Моран, дивизии Фриан, дивизии Годен, который при сражении у Заболотье ранен и умер, дивизии Дессек и дивизии Компанс, силы которого корпуса полагает он около 50000. Потом за оным в расстоянии 45-ти верст при деревне Заболотье корпус маршала Нея, составленный из 3-х дивизий, из дивизии Ледрю, дивизии Разу и дивизии виртембергских войск, состоящих под командую виртембергского принца наследного. Корпус сей он полагает около 20000.

Потом в Смоленске он нашел императора Наполеона с его гвардией, в силах около 30000 и 5-й корпус, составленный из поляков, около 15000, который корпус составлен из дивизий генерала Зайончека и генерала Князевича, следуемые по дороге, где отступала 2-я Западная армия, по которой он, Орлов, будучи возвращен, не нашел более никого, а слышал только он от французских офицеров, что на левом неприятельском фланге по направлению к Сычевке следуют корпусы фельдмаршала Жюно и Мортье под командою вице-короля итальянского, не более оба как в 30000, что и составило бы 165000.

Но по расспросам, деланным нашими офицерами по квартирмейстерской части от пленных, полагаю я донесение Орлова несколько увеличенным.

Генерал от инфантерии князь Г(оленищев) Кутузов».

Впрочем, рассказ о разведывательных операциях русской армии в 1812 г. не был бы полным без упоминания о сборе сведений о неприятеле при помощи партизанских отрядов, основная задача деятельности которых была сформулирована Кутузовым следующим образом:

«Поелику ныне осеннее время наступает, через что движения большою армией делаются совершенно затруднительными, то и решился я, избегая генерального боя, вести малую войну, ибо раздельные силы неприятеля и оплошность его подают мне более способов истреблять его, и для того, находясь ныне в 50 верстах от Москвы с главными силами, отдаю от себя немаловажные части в направлении к Можайску, Вязьме и Смоленску».

Армейские партизанские отряды создавались преимущественно из казачьих войск и были неодинаковыми по своей численности: от 50 до 500 человек. Перед ними ставились следующие задачи: уничтожать в тылу противника его живую силу, наносить удары по гарнизонам, подходящим резервам, выводить из строя транспорты, лишать противника продовольствия и фуража, следить за передвижением неприятельских войск и доносить об этом в Главный штаб русской армии. О последнем направлении деятельности партизан небезызвестный Д.В.Давыдов пишет следующим образом:

«Партизанская война имеет влияние и на главные операции неприятельской армии. Перемещение ее в течение кампании по стратегическим видам долженствует встретить необоримые затруднения, когда первый и каждый шаг ее может быть немедленно быть известен противному полководцу посредством партий (партизанских — Прим. авт.)».

Первым армейским партизанским отрядом был отряд подполковника Д.В.Давыдова, отправленный в тыл французской армии сразу после Бородинского сражения. А после занятия французами Москвы такая практика стала постоянной. Об этом вполне конкретно говорит в своих воспоминаниях генерал А.Ермолов:

«Вскоре по оставлении Москвы докладывал я князю Кутузову, что артиллерии капитан Фигнер предлагал доставить сведения о состоянии французской армии в Москве и буде есть какие чрезвычайные приуготовления в войсках; князь дал полное соизволение …

Князь Кутузов был весьма доволен первыми успехами партизанских его действий, нашел полезным умножить число партизан, и вторым после Фигнера назначен гвардейской конной артиллерии капитан Сеславин, и после него вскоре гвардии полковник князь Кудашев».

И действительно, командиры партизанских отрядов регулярно информировали главный штаб русской армии о передвижении французских войск и их численности. Так, в одном из донесений Фигнер сообщал дежурному генералу штаба главной армии Коновницыну:

«Вчера я узнал, что Вы беспокоитесь узнать о силе и движениях неприятеля. Чего ради вчера же был у французов один, а сегодня посещал их вооруженною рукою, после чего опять имел с ними переговоры. О всем случившемся посланный мною к Вам ротмистр Алексеев лучше расскажет, ибо я боюсь расхвастаться».

Важность и необходимость войсковой партизанской разведки наиболее полно проявилась в начале отступления французской армии из Москвы, когда Наполеон принял решение наступать на южные, не затронутые войной губернии России. Эпизод, когда 11 октября Кутузов получил от Сеславина точные данные о движении главных сил французов на Малоярославец, приводится в каждой работе, посвященной войне 1812 г. Пересказывать его нет смысла. Достаточно будет привести выдержку из рапорта Кутузова Александру I о сражении при Малоярославце:

«… Партизан полковник Сеславин действительно открыл движение Наполеона, стремящегося со всеми его силами по сей дороге (Калужской. — Прим. авт.) к Боровску. Сие то побудило меня, не теряя времени, 11-го числа октября пополудни со всею армиею выступить и сделать форсированный фланговый марш к Малоярославцу …

Сей день есть один из знаменитейших в сию кровопролитную войну, ибо потерянное сражение при Малоярославце повлекло бы за собой пагубнейшее следствие и открыло бы путь неприятелю через хлебороднейшие наши провинции».

Еще одним видом деятельности партизанских отрядов стал захват французских курьеров. При этом не только добывались важные сведения разведывательного характера, но самое главное — нарушалось управление в неприятельских войсках. Правда, некоторые французские участники войны 1812 г., в том числе и сам Наполеон, утверждали, что «ни одна эстафета не была перехвачена». Это убедительно опроверг Д.В.Давыдов, приведя большое количество конкретных доказательств обратного. Вот только часть из них:

В рапорте фельдмаршала к государю императору, от 22-го сентября (4-го октября), сказано: «Сентября 11/23 генерал-майор Дорохов, продолжая действия со своим отрядом, доставил перехваченную им у неприятеля почту в двух запечатанных ящиках, а третий ящик — с ограбленными церковными вещами; 12/24 сентября поймано его отрядом на Можайской дороге два курьера с депешами», и прочее.

В рапорте генерала Винценгероде к государю императору из города Клина, от 3/15 октября, сказано: «На сих днях сим последним полковником (Чернозубовым) взяты два французских курьера, ехавшие из Москвы с депешами».

Фельдмаршал доносит также государю императору, от 1/13 октября, о взятии 24-го сентября (6 октября) курьера близь Вереи подполковником Вадбольским».

Поэтому мы не преувеличим, если скажем, что разведывательные операции партизанских отрядов существенно дополняли обычные войсковые разведывательные операции: агентурную разведку, разведку, проводимую разъездами и партиями казаков, опрос пленных и перехват курьеров. А в некоторых случаях информация, добываемая партизанами, оказывала решающее влияние на принятие оперативных решений (донесение Сеславина 11 октября).

Заканчивая разговор о деятельности молодой российской военной разведки в Отечественной войне 1812 г., отметим, что опыт проведения разведывательных операций русское командование учло и с успехом применяло в заграничных походах русской армии 1813-1814 гг. А опыт ведения партизанской войны, в том числе и разведки, был собран Д.В.Давыдовым в его книге «1812 г.». Что касается влияния данных, получаемых разведкой, на ход военных действий в войне 1812 г., то оно достаточно велико. Если откинуть первоначальный период, когда при составлении плана обороны они были проигнорированы, все последующее время разведывательная информация играла чрезвычайно важную роль в принятии русским командованием всех ответственных оперативных и стратегических решений.

После окончания наполеоновских войн и перехода русской армии к штатам мирного времени прошла очередная реорганизация военного министерства. В частности, был создан Главный штаб, в состав которого и вошло военное министерство.

Что касается военной разведки, то Особенная канцелярия при военном министре в 1815 г. была распущена, а ее функции были переданы в первое отделение Управления генерал-квартирмейстера Главного штаба. Однако, по сути, оно являлось обрабатывающим органом военной разведки, который получал сведения в основном от министерства иностранных дел. Впрочем, руководство первого отделения делало попытки командировать за границу и своих офицеров. Так, в русское посольство в Париже направили полковника М.П.Бутурлина, в посольство в Баварии — поручика Вильбоа, нескольких офицеров под прикрытием различных дипломатических миссий отправили в Хиву и Бухару.

В 1836 г. после очередной реорганизации в составе военного министерства был образован департамент генерального штаба, состоящий из трех отделений. При этом разведывательные функции возлагались на Второе (военно-ученое) отделение департамента генерального штаба. Однако это отделение по-прежнему занималось только обработкой поступающей из министерства иностранных дел информации.

Поражение России в Крымской войне заставило руководство военного министерства обратить самое пристальное внимание на разведку. И уже 10 июля 1856 г. Александр II утвердил первую инструкцию о работе военных агентов. В ней указывалось, что «каждому агенту вменяется в обязанность приобретать наивозможно точные и положительные сведения о нижеследующих предметах:

1) О числе, составе, устройстве и расположении как сухопутных, так и морских сил.

2) О способах правительства к пополнению и умножению вооруженных сил своих и к снабжению войск и флота оружием и другими военными потребностями.

3) О различных передвижениях войск, как приведенных уже в исполнение, так и предполагаемых, стараясь по мере возможности проникнуть в истинную цель сих передвижений.

4) О нынешнем состоянии крепостей, предпринимаемых новых фортификационных работах для укрепления берегов и других пунктов.

5) Об опытах правительства над изобретениями и усовершенствованиями оружия и других военных потребностей, имеющих влияние на военное искусство.

6) О лагерных сборах войск и о маневрах.

7) О духе войск и образе мыслей офицеров и высших чинов.

8) О состоянии различных частей военного управления, как то: артиллерийского, инженерного, комиссариатского, провиантского со всеми их отраслями.

9) О всех замечательных преобразованиях в войсках и изменениях в воинских уставах, вооружении и обмундировании.

10) О новейших сочинениях, касающихся до военных наук, а также о картах-планах издаваемых, в особенности тех местностей, о которых сведения могут быть нам полезны.

11) О состоянии военно-учебных заведений, в отношении устройства их, методов преподавания наук и господствующего духа в этих заведениях.

12) Об устройстве генерального штаба и о степени познаний офицеров, оный составляющих.

(Статья эта для агента, посылаемого в Турцию, где не устроен еще генеральный штаб, заменена следующим пунктом: «О лицах, составляющих военное управление Турции, степени их познаний, способности каждого и доверенности к нему правительства и подчиненных лиц».)

13) О способах к передвижению войск по железным дорогам, с возможными подробностями о числе войск и времени окончании ими передвижения между данными пунктами.

14) Об улучшениях военной администрации вообще для скорейшего исполнения письменных дел и сокращения времени в передаче приказаний.

15) Все означенные сведения собирать с самою строгою осторожностью и осмотрительностью и тщательно избегать всего, что бы могло навлечь на агента малейшее подозрения местного правительства.

16) Каждому агенту состоять в полной зависимости и подчиненности от начальника миссии, при коем находится. Без его разрешения ничего особенного не предпринимать, испрашивать наставлений и руководствоваться ими в точности. Собранные сведения, в особенности кои могут быть в связи с политическими отношениями, прежде отправления их к военному министру предварительно докладывать начальнику миссии и в случае экстренно необходимых расходов испрашивать от него пособия».

Условно сотрудников военной разведки в то время можно разделить на следующие категории: генерал-квартирмейстеры и офицеры генерал-квартирмейстерской части (Генерального штаба) военного министерства, генерал-квартирмейстеры и находящиеся в их распоряжении офицеры военных округов, гласные и негласные военные агенты за рубежом, конфиденты, агенты-ходоки. К последним следует отнести офицеров Генерального штаба, отправляемых с секретной миссией за границу, и лазутчиков, засылаемых в тыл к противнику во время войны. Если же говорить более конкретно, то в 1856 г. за границу были направлены: в Париж — флигель-адъютант полковник П.П.Альбединский, в Лондон — флигель-адъютант полковник Н.П.Игнатьев, в Вену — полковник барон Ф.Ф. фон Торнау, в Константинополь — штабс-капитан Франкини. Одновременно с ними в Италии сбором военных сведений занимался полномочный представитель России в Турине генерал-майор граф Стакельберг (до этого находился в Вене) и представитель России в Неаполе полковник В.Г.Гасфорт.

Однако полноценные централизованные органы военной разведки появились в России только в сентябре 1863 г., когда император Александр II в виде опыта на два года утвердил Положение и Штаты Главного управления Генерального штаба (ГУГШ). Разведывательные функции в ГУГШ были возложены на 2-е (азиатское) и 3-е (военно-ученое) отделения, которые подчинялись вице-директору по части Генерального штаба. При этом военно-ученое отделение занималось сбором военной и военно-технической информации об иностранных государствах, руководством военными агентами за границей и военно-учеными экспедициями, направляемыми для сбора сведений в приграничные районы России и прилегающих к ним стран и т.д. Что же касается азиатского отделения, то оно выполняло те же задачи, но в граничащих с Россией странах Азии. По штатам в военно-ученом отделении предусматривалось 14 сотрудников, а в азиатском — 8. Таким образом, впервые с 1815 г. была сделана попытка восстановить военную разведку.

Введенная на два года в виде эксперимента новая структура военной разведки в целом себя оправдала. Поэтому в 1865 г. во время очередной реорганизации военного министерства ее сохранили. 3-е отделение переименовали в 7-е военно-ученое отделение Главного штаба, а его руководителем назначили полковника Ф.А.Фельдмана. Сохранилось и 2-е азиатское отделение, получившее название «Азиатская часть». Продолжали свою работу и зарубежные военные агенты военно-ученого отделения, более того, их число увеличилось. Так, в Париже находился флигель-адъютант полковник Витгенштейн, в Вене — генерал-майор барон Торнау, в Берлине — генерал-адъютант граф Н.В.Адлерберг 3-й, во Флоренции — генерал-майор Гасфорт, в Лондоне — полковник Новицкий, в Константинополе — полковник Франкини.

В январе 1867 г. 7-е военно-ученое отделение Главного штаба перешло в состав Совещательного комитета, который был образован для руководства «ученой» и топографической деятельностью. А 30 марта 1867 г. Совещательный комитет преобразовали в Военно-ученый комитет Главного штаба, в нем на базе 7-го отделения создали канцелярию. Именно канцелярия Военно-ученого комитета вплоть до 1903 г. являлась центральным органом российской военной разведки. Первым ее руководителем стал генерал Н.Обручев, правая рука военного министра Милютина, а после него — генералы Ф.А.Фельдман (с 1881 по 1896 г.), В.У.Соллогуб (с 1896 по 1900 г.) и В.П.Целебровский (с 1900 по 1903 г.). Что касается Азиатской части, то она осталась самостоятельным подразделением Главного Штаба, хотя и была в 1869 г. переименована в Азиатское делопроизводство. Состояло Азиатское производство из заведующего, полковника А.П.Проценко, и его помощника.

Серьезным испытанием для российской военной разведки явилась русско-турецкая война 1877-1878 гг. Накануне и во время боевых действий разведка по-прежнему находилась в ведении командиров соединений и частей, начиная с командующего армией. Ее проводили специально подготовленные сотрудники. Перед самым началом русско-турецкой войны общее руководство агентурной разведки в Турции и на Балканах было возложено на полковника Генерального штаба П.Д.Паренсова, офицера «по особым поручениям», признанного специалиста разведывательного дела.

Так как основная тяжесть предстоящих боевых действий должна была лечь на сосредоточенную в Бессарабии мощную группировку российской армии под командованием великого князя Николая Николаевича, ее штаб нуждался в свежих оперативных данных о турецких войсках, расположенных на территории Болгарии и Румынии. Поэтому главнокомандующий лично поставил перед Паренсовым задачу: ехать в Бухарест и организовать сбор сведений о турках.

В середине декабря 1876 г. Паренсов под именем Пауля Паульсона уезжает из Кишинева в Бухарест, где появляется как родственник российского консула барона Стюарта. В короткий срок он наладил необходимые связи, создал активную агентурную сеть и собрал вокруг себя преданных людей из числа местных жителей. Так, наблюдение за перемещениями судов по Дунаю взяли под свой контроль скопческий староста Матюшев и воевода Вельк.

Большую помощь (причем бесплатную) оказал Паренсову болгарский патриот банкир и хлеботорговец Евлогий Георгиев, который имел торговых агентов и склады во многих городах Болгарии, интересовавших русское командование, что давало Паренсову возможность пользоваться готовой и достаточно надежной агентурой. Благодаря Евлогию он приобрел ценного помощника Григория Начовича. Образованный человек, владевший французским, немецким, румынским языками и прилично понимающий русский, он имел большие связи по обе стороны Дуная, был необычайно изобретателен в способах добывания информации. Начович помогал русской разведке как истинный патриот своего отечества — за все время работы он ни разу не принял от русского командования денежного вознаграждения.

В течение всей зимы 1876-1877 гг. резидентура полковника Паренсова доставляла исчерпывающие сведения о количестве турецких войск, их передвижениях в придунайской Болгарии, кораблях и минных заграждениях на Дунае, состоянии укреплений, продовольственных запасах. Так, например, русское командование заблаговременно было извещено о прибытии подкрепления из Египета.

С началом боевых действий потребовались новые точные оперативные сведения о неприятеле. Поэтому Паренсов и его ближайшие помощники, в частности полковник Н.Д.Артамонов, стали активно использовать агентов-ходоков. Одним из них стал Константин Николаевич Фаврикодоров, грек по происхождению, который не был новичком в военном деле. Фаврикадоров участвовал в Крымской войне 1853-1856 гг., храбро сражаясь на бастионах Севастополя как волонтер Греческого легиона, и получил награды — Георгиевский крест 4-го класса и серебряную медаль. Внешне похожий на турка, к тому же владевший турецким языком, он идеально подходил для роли разведчика.

26 июня 1877 г. полковник Генерального штаба Артамонов посылает Фаврикодорова под именем турецкого подданного Хасана Демершиоглу из города Систова в глубокий разведывательный рейд по тылам турецкой армии — города Видин и Плевну. Оттуда ему следовало отправиться на юго-восток, чтобы выяснить количество турецких войск, сосредоточенных в Румелии, а также в крепостях Шумле и Варне.

Фаврикодоров отлично справился с поставленной перед ним задачей. Он побывал в Плевне, крепости Шумле, Варне, Андрианополе, Филиппополе (Пловдиве), собрал большое количество ценных сведений о турецкой армии и, вернувшись в Главную квартиру русской армии, передал их Артамонову. И это был не единственный рейд отважного разведчика. Впоследствии он еще неоднократно направлялся в тыл турецкой армии и каждый раз добывал чрезвычайно ценные разведывательные сведения.

Итоги работы Паренсова, Артамонова, Фаврикодорова и многих других офицеров русской разведки в годы русско-турецкой войны 1877-1878 гг. в целом отражены в оценке, данной в 1880 г. управляющим Военно-ученым комитетом, будущим начальником Главного штаба генерал-адъютантом Н.Обручевым: «Никогда данные о турецкой армии не были столь тщательно и подробно разработаны, как перед минувшею войною: до местонахождения каждого батальона, каждого эскадрона, каждой батареи …».

Однако, несмотря на столь хвалебное утверждение Обручева, русско-турецкая война вскрыла и ряд недостатков в российской военной разведке, что послужило причиной очередной реорганизации ее центрального аппарата. В декабре 1879 г. утверждается новый штат канцелярии Военно-ученого комитета в составе управляющего делами, пяти старших и девяти младших делопроизводителей с четким разграничением функций каждого из них. Штаты Азиатского делопроизводства в 1886 г. увеличили с двух до пяти человек. А в середине 1890-х годов оно состояло уже из трех делопроизводств. Первые два отвечали за работу азиатских военных округов, а третье занималось непосредственно разведкой за рубежом. Всего же к концу XIX века Россия располагала военными агентами в 18 мировых столицах, а также морскими агентами в десяти странах.

В июле 1900 г. началась очередная реорганизация военной разведки. В составе Главного штаба учреждается генерал-квартирмейстерская часть, в состав которой включили оперативное и статистическое отделения. При этом на статистическое отделение были возложены функции Азиатского делопроизводства, а именно ведение разведки в Китае, Корее, Японии и других азиатских странах. А полгода спустя, в декабре 1900 г., генерал-квартирмейстерской части передали и канцелярию Военно-ученого комитета.

В апреле 1903 г. объявили новые штаты Главного штаба. Согласно им, вместо канцелярии Военно-ученого комитета ведение разведки возлагалось на 7-е (военная статистика иностранных государств) отделение 1-го (Военно-статистического) отдела Управления 2-го генерал-квартирмейстера Главного штаба. Состояло 7-е отделение из начальника, 8 столоначальников и такого же числа их помощников. Практически сразу же негласно внутри 7-го отделения выделяется добывающая часть, получившая название Особое делопроизводство, в котором работало два офицера. Однако в 7-м отделении по-прежнему не были разделены добывающие и обрабатывающие функции разведки и не велась работа по руководству разведкой военных округов. Начальником 7-го отделения в 1903 г. назначили генерала Целебровского, до этого руководившего Военно-ученым комитетом Главного штаба. Он возглавлял военную разведку до 1905 г., когда его сменил генерал Н.С.Ермолов, занимавший этот пост до 1906 г.

Поражение России в войне с Японией вскрыло существенные недостатки в организации военной разведки. Война 1904-1905 гг. наглядно показала необходимость не только непрерывной войсковой разведки в период боевых действий, но и постоянного агентурного наблюдения за вероятными противниками, чему, по мнению большинства офицеров-разведчиков, не уделялось должного внимания.

Поэтому военные реформы, которые начали проводить в 1906 г., заставили офицеров-разведчиков приступить к коренной реорганизации своей службы. Осенью 1906 г. в ГУГШ поступили докладные записки нескольких офицеров разведывательного отделения с конкретными предложениями по перестройке деятельности разведорганов. По их мнению, разведкой следовало заниматься штабам приграничных округов под руководством ГУГШ, которое создавало агентурную сеть в важнейших центрах предполагаемых противников, тогда как штабы округов — в приграничных районах прилегающих государств. Еще одним важным звеном в выявлении сил вероятных противников России они считали секретные командировки офицеров Генерального штаба для рекогносцировки путей сообщения и укрепленных районов в приграничной полосе.

В результате в апреле 1906 г. утверждается новая структура ГУГШ. Она впервые официально закрепила разделение добывающей и обрабатывающей функций военной разведки. Добывающие функции были теперь сосредоточены в 5-м (разведывательном) делопроизводстве части 1-го обер-квартирмейстера Управления генерал-квартирмейстера ГУГШ. Оно состояло из одного делопроизводителя и двух его помощников, один из которых отвечал за восточное, а другой — за западное направление разведки. Первым делопроизводителем назначили полковника М.А.Адабаша, а его помощниками — молодых офицеров О.К.Энкеля и П.Ф.Рябикова. А в марте 1908 г. Адабаша сменил полковник Н.А.Монкевиц, руководивший военной разведкой до начала первой мировой войны.

Обрабатывающие функции возложили на части 2-го и 3-го обер-квартирмейстеров: у 2-го — на 2-е, 3-е, 4-е, 5-е и 6-е делопроизводства, а у 3-го — на 1-е, 2-е и 4-е делопроизводства. Сотрудниками этих обрабатывающих делопроизводств стали работники бывшего 7-го отделения.

Впрочем, реорганизации на этом не прекратились, и 11 сентября 1910 г. утверждаются новые штаты Главного управления Генерального штаба. 5-е делопроизводство преобразовали в Особое делопроизводство (разведки и контрразведки) в составе Отдела генерал-квартирмейстера. Подчинялось Особое делопроизводство непосредственно генерал-квартирмейстеру, что говорило о повышении статуса разведслужбы и усилении роли разведки. В его составе была образована журнальная часть для ведения секретной переписки. А всего штат Особого делопроизводства включал в себя делопроизводителя, трех его помощников и журналиста.

Обрабатывающие делопроизводства вошли в состав частей 1-го и 2-го обер-квартирмейстеров. Части 1-го оберквартирмейстера занимались западным направлением: 4-е делопроизводство — Германией, 5-е — Австро-Венгрией, 6-е — Балканскими государствами, 7-е — скандинавскими странами, 8-е — прочими странами Западной Европы. Делопроизводство части 2-го обер-квартирмейстера занималось восточным направлением: 1-е делопроизводство — Туркестанским, 2-е — турецко-персидским, 4-е — Дальневосточным.

Если говорить о личном состава разведки, то в результате преобразований разведывательного делопроизводства в 1909-1910 гг. серьезных изменений в нем не произошло. И хотя начальники ГУГШ, как и раньше, менялись слишком часто — 5 человек за 6 лет: Ф.Ф.Палицын (1906-1908 гг.), В.А.Сухомлинов (1908-1909 гг.), Е.А.Гернгрос (1910 гг.), Я.Г.Жилинский (1911-1914 гг.), Н.Н.Якушкевич (с 1914 г.), однако кадровый состав отделов и делопроизводств практически оставался прежним вплоть до начала Первой мировой войны. Так, в октябре 1910 г. полковник Монкевиц был назначен помощником 1-го обер-квартирмейстера ГУГШ, а его задачей стало руководство Особым делопроизводством и военно-статистическими производствами части 1-го обер-квартирмейстера, то есть добывающими и обрабатывающими органами разведки по западным странам. Что же касается руководителей Особого делопроизводства, то ими были полковник О.К.Энкель (в 1913-1914 гг.) и полковник Н.К.Раша (в 1914-1916 гг.).

Рассказывая о конкретных операциях российской военной разведки перед первой мировой войной, нельзя обойти историю, связанную с именем полковника австро-венгерской армии Альфреда Редля. А поскольку те события во многом остаются неясными до сих пор, то на них стоит остановиться более подробно.

26 мая 1913 г. все газеты, выходившие в Австро-Венгерской империи, поместили на своих страницах сообщение Венского телеграфного агентства, извещающее о неожиданном самоубийстве полковника Альфреда Редля, начальника штаба 8-го корпуса австро-венгерской армии. «Высокоталантливый офицер, — говорилось в сообщении, — которому предстояла блестящая карьера, находясь в Вене при исполнении служебных обязанностей, в припадке сумасшествия покончил с собой». Далее сообщалось о предстоящих торжественных похоронах Редля, павшего жертвой нервного истощения, вызванного продолжительной бессоницей. Но уже на следующий день в пражской газете «Прага тагеблатт» появилась заметка следующего содержания:

«Одно высокопоставленное лицо просит нас опровергнуть слухи, распространяемые преимущественно в военных кругах, относительно начальника штаба пражского корпуса полковника Редля, который, как уже сообщалось, покончил жизнь самоубийством в Вене в воскресенье утром. Согласно этим слухам, полковник будто бы обвиняется в том, что передавал одному государству, а именно России, военные секреты. На самом же деле комиссия высших офицеров, приехавшая в Прагу для того, чтобы произвести обыск в доме покойного полковника, преследовала совсем другую цель».

В условиях строжайшей цензуры, действовавшей тогда в Австро-Венгрии, для редактора «Прага тагеблатт» это был единственный способ сообщить своим читателям о том, что полковник Редль на самом деле застрелился после того, как его разоблачили как русского агента. До публикации в пражской газете о предательстве полковника Редля знали всего 10 высших австрийских офицеров. Даже император Франц Иосиф не был поставлен в известность. Но после 27 мая эта тайна стала известна всему миру.

Альфред Редль, безусловно один из способнейших разведчиков, родился в Лемберге (Львове) в семье аудитора гарнизонного суда. Выбрав для себя военную карьеру, он в 15 лет поступил в кадетский корпус, а потом в офицерское училище, которое закончил блестяще. Превосходное знание им иностранных языков привлекло к молодому лейтенанту внимание кадровиков Генерального штаба австро-венгерской армии, и Редль вместо службы в провинциальных частях был зачислен в штат этого высшего военного органа страны. Попав в столь престижное место, Редль делал все возможное, чтобы на него обратили внимание. И это ему удалось, несмотря на царившие в австрийской армии кастовые предрассудки, когда в продвижении по службе отдавали предпочтение исключительно дворянам. В 1900 г. он, уже в чине капитана, был командирован в Россию для изучения русского языка и ознакомления с обстановкой в этой стране, считавшейся одним из вероятных противников. Несколько месяцев Редль проходил стажировку в военном училище в Казани, ведя в свободное время беззаботный образ жизни и посещая многочисленные вечеринки. Само собой разумеется, что все это время за ним велось негласное наблюдение агентами русской контрразведки с целью изучения его сильных и слабых сторон, увлечений и особенностей характера. Позднее сделанные выводы легли в основу следующей характеристики Редля, датируемой 1907 г.:

«Альфред Редль, майор Генштаба, 2-й помощник начальника разведывательного бюро Генерального штаба … Среднего роста, седоватый блондин, с седоватыми короткими усами, несколько выдающимися скулами, улыбающимися вкрадчивыми глазами. Человек лукавый, замкнутый, сосредоточенный, работоспособный. Склад ума мелочный. Вся наружность слащавая. Речь сладкая, мягкая, угодливая. Движения рассчитанные, медленные. Любит повеселиться».

Вернувшись в Вену, Редль был назначен помощником начальника разведывательного бюро Генерального штаба генерала барона Гизля фон Гизлингена. Гизль назначил Редля начальником агентурного отдела бюро («Kundschaftsstelle», сокращенно «KS»), отвечавшего за контрразведывательные операции. На этом посту Редль проявил себя как отличный организатор, полностью реорганизовавший отдел контрразведки и превративший его в одну из сильнейших спецслужб австро-венгерской армии. Прежде всего это было связано с введением новой техники и новых приемов работы. Так, по его указанию комнату для приемов посетителей оборудовали только что изобретенным фонографом, что позволяло записывать на граммофонной пластинке, находящейся в соседней комнате, каждое слово приглашенного для беседы человека. Помимо этого в комнате установили две скрытые фотокамеры, с помощью которых посетителя тайно фотографировали. Иногда во время беседы с посетителем вдруг звонил телефон. Но это был ложный звонок — дело в том, что дежурный офицер сам «вызывал» себя к телефону, нажимая ногой расположенную под столом кнопку электрического звонка. «Говоря» по телефону, офицер жестом указывал гостю на портсигар, лежащий на столе, приглашая взять сигарету. Крышка портсигара обрабатывалась специальным составом, с помощью которого отпечатки пальцев курильщика сохранялись. Если же гость не курил, офицер по телефону «вызывал» себя из комнаты, забирая с собой со стола портфель. Под ним находилась папка с грифом «Секретно, не подлежит оглашению». И редко кто из посетителей мог отказать себе в удовольствии заглянуть в папку с подобной надписью. Излишне говорить, что папка также была соответствующим образом обработана для сохранения отпечатков пальцев. Если же и эта хитрость не удавалась, то применялся другой прием, и так до тех пор, пока не достигался успех.

Редлю, кроме того, принадлежала разработка новой методики ведения допроса, которая позволяла достигнуть желаемого результата без применения дополнительных «усилий». Помимо прочего, по его указанию контрразведка стала вести досье на каждого жителя Вены, который хоть раз посещал основные тогда центры шпионажа, такие как Цюрих, Стокгольм, Брюссель. Но главная заслуга Редля состояла в том, что он добывал уникальные секретные документы русской армии. Эти успехи были настолько впечатляющими, что его начальник генерал Гизль фон Гизлинген, назначенный командиром 8-го пражского корпуса, забрал Редля, к тому времени уже полковника, с собой в качестве начальника штаба. Таким образом, карьера Редля круто пошла вверх, и многие стали поговаривать, что он может в будущем занять пост начальника генерального штаба.

Отправляясь к новому месту службы, Редль оставил своему приемнику капитану Максимилиану Ронге написанный от руки в единственном экземпляре документ под названием «Советы по раскрытию шпионажа». Он представлял собой небольшую 40-страничную переплетенную книжечку, где Редль подводил итоги своей работы на посту начальника отдела «KS» и давал некоторые практические советы. Капитан Ронге и новый начальник разведывательного бюро австрийского Генерального штаба Август Урбанский фон Остромиц в полной мере воспользовались советами Редля. С подачи Ронге в 1908 г. был создан так называемый черный кабинет, здесь производилась перлюстрация почтовых отправлений. При этом особое внимание уделялось письмам, поступавшим из приграничных районов Голландии, Франции, Бельгии и России, а также посланным «До востребования». О том, что истинной целью перлюстрации являлась контрразведка, знали только три человека — Ронге, Урбанский и начальник «черного кабинета». Всем остальным говорилось, что столь строгая цензура введена для борьбы с контрабандой. Отдел главного венского почтамта, где выдавались письма до востребования, был соединен электрическим звонком с полицейским участком, находившимся в соседнем здании. И когда подозрительное лицо приходило за письмом, почтовый служащий нажимал кнопку звонка и через пару минут появлялись два сотрудника наружного наблюдения.

Именно работа «черного кабинета» и положила начало шпионской истории, которую связывают с именем полковника Редля. Первым, кто более или менее подробно рассказал о «деле Редля», стал полковник Вальтер Николаи, накануне первой мировой войны занимавший пост начальника разведывательного отдела германского Генерального штаба. Будучи хоть и косвенным, но участником происходивших тогда в Вене событий, он описывает их в своей книге «Тайные силы», вышедшей в Лейпциге в 1923 г. Его версию уточняет Ронге в книге «Война и индустрия шпионажа» (в русском переводе — «Разведка и контрразведка», М. 1937) и Урбанский в статье «Провал Редля». И хотя все три рассказа не совпадают в мелких подробностях, по ним можно реконструировать ход событий.

В начале марта 1913 г. в Берлин было возвращено письмо, адресованное до востребования в Вену господину Никону Ницетасу. В Берлине его вскрыл немецкий «черный кабинет». В письме находились 6000 крон и записка, где сообщалось о высылке денег и давался адрес некого господина Ларгье в Женеве, которому следовало писать впредь, и еще один адрес в Париже. То, что письмо со столь крупной суммой не было объявлено ценным, вызвало определенные подозрения, их усиливало и то обстоятельство, что его отправили из пограничного с Россией немецкого городка Эйдкунена, а марка на нем наклеена необычным образом. Ознакомившись с содержанием письма, полковник Николаи принял решение переслать его своему австрийскому коллеге Урбанскому, справедливо полагая, что оно связано со шпионской деятельностью на территории Австро-Венгрии. Получив послание от Николаи, Урбанский дал распоряжение вернуть письмо на венский почтамт и установить личность адресата — господина Ницетаса. Но время шло, а таинственный господин Ницетас не приходил за письмом. Более того, в скором времени на его имя пришло еще два письма, в одном из них находились 7 тысяч крон и записка следующего содержания:

«Глубокоуважаемый г. Ницетас. Конечно, вы уже получили мое письмо от с/мая, в котором я извиняюсь за задержку в высылке. К сожалению, я не мог выслать Вам денег раньше. Ныне имею честь, уважаемый г. Ницетас, препроводить Вам при сем 7000 крон, которые я рискну послать вот в этом простом письме. Что касается Ваших предложений, то все они приемлемы. Уважающий Вас И.Дитрих.

P.S. Еще раз прошу Вас писать по следующему адресу: Христиания (Норвегия), Розенборггате, №1, Эльзе Кьернли».

Тем временем австрийская разведка проводила проверку адресов, содержавшихся в первом письме. При этом парижский адрес было решено не проверять, дабы, по выражению Ронге, «не попасть в лапы французской контрразведки». Что же касается швейцарского адреса, то выяснилось, что Ларгье — удалившийся на покой отставной французский капитан, работавший в 1904-1905 гг. на австрийскую разведку. В результате у австрийской контрразведки возникло подозрение, что Ларгье «работает» на разных хозяев. Поэтому на него были собраны компрометирующие материалы, которые анонимно передали властям Швейцарии, после чего Ларгье выслали из страны.

Развязка этого затянувшегося дела наступила в субботу, 24 мая, вечером. Сотрудники контрразведки, дежурившие в полицейском участке около почтамта, получили долгожданный сигнал, означавший, что господин Ницетас пришел за письмами. Несмотря на то, что два сотрудника наружного наблюдения пришли на почтамт через три минуты, получатель письма уже успел уйти. Выбежав на улицу, они увидели удаляющееся такси. Другого такси или извозчика поблизости не оказалось, и создавалось впечатление, что господину Ницетасу удалось улизнуть от слежки. Но на этот раз контрразведчикам повезло — такси, на котором уехал получатель письма, вернулось на стоянку около почтамта. Шофер сообщил, что его клиент, хорошо и модно одетый господин, доехал до кафе «Кайзерхоф», где и вышел. Контразведчики направились туда, а по дороге внимательно осмотрели салон автомобиля. Они обнаружили замшевый футляр от карманного ножика, оставленный последним пассажиром.

У кафе «Кайзерхоф» таинственного пассажира не оказалось, но после опроса водителей такси на стоянке возле кафе было установлено, что один высокий и хорошо одетый господин недавно нанял такси и поехал в отель «Кломзер». В отеле сыщики узнали, что в течение часа в гостиницу вернулись четверо посетителей, в том числе и полковник Редль из Праги, проживающий в люксе №1. Тогда они вручили портье футляр от ножика и попросили его спросить у своих постояльцев — не теряли ли они его? Через некоторое время портье задал этот полковнику Редлю, выходившему из отеля. «О, да, — ответил Редль, — это мой футляр, благодарю вас». Но уже через минуту он вспомнил, что обронил его в такси, когда вскрывал конверты. Его подозрения усилились после того, как он заметил за собой слежку. Пытаясь оторваться, он достал из кармана какие-то бумажки и, мелко разорвав, выбросил на улицу. Но и это не помогло. Несмотря на поздний вечер, одному из сыщиков удалось собрать обрывки и передать их Ронге с сообщением, что таинственным господином Ницетасом оказался полковник Альфред Редль.

Сличение почерка на разорваных бумажках, оказавшихся квитанциями о посылке денег и квитанциями на отправку заказных зарубежных писем в Брюссель, Лозанну и Варшаву по адресам, известным контрразведке как штаб-квартиры иностранных разведслужб, с почерком на бланке, в обязательном порядке заполняемом на почтамте при получении заказной корреспонденции, и почерком документа «Советы по раскрытию шпионажа», составленным Редлем, установило, что все они написаны одним и тем же лицом. Таким образом Ронге к своему ужасу узнал, что его предшественник полковник Редль оказался шпионом.

О своем открытии Ронге немедленно сообщил своему начальнику Урбанскому, который в свою очередь поставил об этом в известность начальника Генерального штаба генерала Конрада фон Гегцендорфа. По его указанию в отель «Кломзер» направилась группа из четырех офицеров во главе с Ронге с предложением Редлю застрелиться, чтобы смыть позорное пятно на мундире. В полночь они поднялись в номер Редля. Он уже ждал их, заканчивая что-то писать.

— Я знаю, зачем вы пришли, — сказал он. — Я погубил свою жизнь. Я пишу прощальные письма.

Пришедшие поинтересовались, были ли у него сообщники.

— У меня их не было.

— Мы должны узнать масштабы и продолжительность вашей деятельности.

— Вы найдете все нужные вам доказательства в моем доме в Праге, — ответил Редль и попросил револьвер.

Но никто из офицеров не имел при себе оружия. Тогда один из них вышел на полчаса, после чего вернулся и положил перед Редлем браунинг. Затем, немного замешкавшись, офицеры покинули номер. Проведя всю ночь в кафе напротив, они около пяти часов утра вернулись в отель и попросили швейцара позвать Редля к телефону. Буквально через минуту швейцар вернулся и сказал: «Господа, полковник Редль мертв». При осмотре номера на столе нашли два письма: одно на имя брата Редля, а второе барону Гизлю фон Гизленгену, начальнику Редля в Праге. Там же лежала посмертная записка:

«Легкомыслие и страсти погубили меня. Молитесь за меня. За свои грехи я расплачиваюсь жизнью. Альфред.

1 час 15 м. Сейчас я умру. Пожалуйста, не делайте вскрытия моего тела. Молитесь за меня».

После того как начальнику Генерального штаба доложили о самоубийстве полковника Редля, он распорядился отправить в Прагу комиссию, чтобы обследовать его квартиру и установить размеры нанесенного им ущерба. Результаты обследования оказались сногшибательными. Было обнаружено большое количество документов, подтверждающих, что Редль в течение многих лет работал на русскую разведку (как впоследствии утверждалось — с 1902 г.). Услуги Редля очень хорошо оплачивались. Его квартира оказалась роскошно обставленной, в ней описали 195 верхних рубашек, 10 военных шинелей на меху, 400 лайковых перчаток, 10 пар лакированных ботинок, а в винном погребе обнаружили 160 дюжин бутылок шампанского самых высших марок. Кроме того, было установлено, что в 1910 г. он купил дорогое поместье, а за последние пять лет приобрел, по меньшей мере, четыре автомобиля и трех первоклассных рысаков.

Как уже говорилось, истинные причины самоубийства полковника Редля решили сохранить в тайне. Но, как утверждает Ронге, случилась непредвиденная утечка информации. Дело в том, что для вскрытия сейфа и замков шкафов, находящихся в квартире Редля, пригласили лучшего слесарь Праги некоего Вагнера. Он не только присутствовал при обыске, но и видел большое количество бумаг, часть которых была на русском языке. Но на беду австрийской контрразведки Вагнер оказался ведущим игроком пражской футбольной команды «Шторм 1», а из-за обыска в квартире Редля ему пришлось пропустить матч, который его команда проиграла. Когда на следующий день капитан команды, он же редактор пражской газеты «Прага тагеблатт», стал интересоваться причинами отсутствия Вагнера на игре, тот ответил, что не мог прийти ввиду чрезвычайных обстоятельств. При этом он подробно рассказал обо всем увиденном на квартире Редля, упомянув о том, что офицеры, производившие обыск, были очень сконфужены и постоянно восклицали: «Кто бы мог подумать!», «Неужели это возможно!». Редактор, сопоставив сообщение Венского телеграфного агентства о самоубийстве Редля и факты, сообщенные ему Вагнером, понял, что открыл сенсационную тайну. И, воспользовавшись эзоповским языком, он на следующий день поместил в газете заметку-опровержение, из которой следовало, что Редль был русским шпионом.

Такова общепринятая версия «дела Редля», изложенная основными участниками событий. Но при внимательном рассмотрении она вовсе не выглядит убедительной. Прежде всего это касается доказательств шпионской деятельности Редля, найденных в его пражской квартире. Описывая результаты обыска Ронге сообщает, что Урбанский обнаружил в квартире Редля «обширный материал», занимавший целую комнату. Сам Урбанский пишет, что у Редля сохранились многочисленные неудачные снимки с секретных документов, свидетельствующие о его неопытности в фотографии. Кроме того, оба сообщают о том, что вещи покойного Редля были проданы с аукциона и некий ученик реального училища купил фотоаппарат, где осталась непроявленная фотопленка, на которой были засняты секретные документы. И это все.

Если принять сказанное на веру, то создается впечатление, что обыск проводили дилетанты, ничего не смыслящие в порученном им деле. Иначе казус с фотопленкой невозможно объяснить. Более того, никто никогда не называл ни одного конкретного документа, обнаруженного в квартире Редля, что тоже довольно странно.

Также странно, что ни Урбанский, ни Ронге не приводят фотокопию письма, пришедшего на венский почтамт на имя Ницетаса, со швейцарским адресом французского капитана Ларгье, которого действительно арестовали в Женеве по подозрению в шпионаже. Поэтому закрадывается законное подозрение — существовало ли вообще это письмо? А если оно и существовало, то непонятно, почему профессиональный контрразведчик Редль так надолго затянул получение вознаграждения, увеличивая тем самым риск быть разоблаченным.

Не менее странным выглядит и то, что Редль хранил при себе квитанции на отправку за границу заказных писем и, что совсем непонятно, почему он взял их с собой в Вену. А тот факт, что он выбросил их на улице, когда за ним ведут наблюдение, а не уничтожил в другом месте, вовсе не укладывается в голове. Еще более удивляет ловкость сотрудников наружного наблюдения, умудрившихся вечером в полной темноте собрать разорванные и специально разбросанные клочки бумаги.

Но что поражает больше всего, так это описание допроса Редля в отеле «Кломзер». Быстрота и поверхностность допроса поразительна. Совершенно непонятно, почему такой профессионал, как Ронге, удовлетворился ничего не значащими словами Редля о том, что он работал в одиночку, и не попытался установить важные детали: кто завербовал, когда, как передавались донесения и т.д. Также непонятны причины, по которым Редлю предложили немедленно покончить с собой. Правда, позднее, видимо, понимая, что приведенных доказательств вины Редля явно недостаточно, Ронге поведал о добровольном признании шпиона. «Редль был совсем разбит, но согласился дать свои показания мне одному, — пишет Ронге. — Он сказал, что в течение 1910-1911 гг. широко обслуживал некоторые иностранные государства. В последнее время ему пришлось ограничиться лишь материалом, доступным пражскому корпусному командованию … Самым тяжелым преступлением была выдача плана нашего развертывания против России в том виде, в каком он существовал в упомянутые годы и каким в общих чертах оставался в силе …». А Урбанский, пытаясь объяснить причины, толкнувшие Редля на предательство, делает упор на его гомосексуальные наклонности. Они, став известными иностранной разведки, позволили ей завербовать полковника под угрозой разоблачения.

Еще одна странность связана со слесарем Вагнером, оказавшимся близко знакомым с редактором газеты «Прага тагеблатт». Неужели в пражском отделении контрразведки не оказалось абсолютно надежного слесаря, умеющего держать язык за зубами? А даже если дело и обстояло таким образом, то ничто не мешало поступить с Вагнером так, как поступил начальник полиции Вены Гайер с лакеем Редля И.Сладеком. Когда последний обратил внимание начальника полиции на то, что браунинг, из которого застрелился Редль, не принадлежал его хозяину, а ночью в номер приходили четверо офицеров, Гайер провел с ним столь внушительную беседу, что на другой день репортеры не смогли выудить из Сладека ни слова.

Из сказанного можно сделать вывод, что в деле полковника Редля нет серьезных улик, доказывающих его измену. И сразу возникает вопрос: был ли Редль агентом русской разведки? Чтобы попытаться ответить на него, следует ознакомиться с организацией русской военной разведки и ее сотрудниками, работавшими против Австро-Венгрии перед первой мировой войной.

Разведка против Австро-Венгрии велась как ГУГШ, так разведотделениями штабов Варшавского и Киевского военных округов. А военным агентом в Вене до 1903 г. был полковник Владимир Христофорович Рооп. Именно он завербовал некого офицера, занимающего ответственную должность в австрийском Генштабе, в дальнейшем поставлявшего ценную информацию русской разведке.

В 1903 г., будучи отозванным из Вены и назначенным командиром полка Киевского военного округа, Рооп передал все свои венские связи капитану Александру Алексеевичу Самойло, бывшему в то время старшим адъютантом штаба Киевского военного округа и отвечавшему за сбор разведывательных данных об австро-венгерской армии. Воспользовавшись сведениями Роопа, Самойло нелегально побывал в Вене и через посредника установил контакт с его источником в Генштабе. Тот согласился продолжить сотрудничество с русской разведкой за солидное вознаграждение и в течение нескольких лет штаб Киевского округа получал от своего неизвестного агента важные сведения. Вот, например, выдержка из рапорта генерал-квартирмейстера округа в ГУГШ, датированного ноябрем 1908 г.:

«За последний год от упоминаемого выше венского агента были приобретены следующие документы и сведения: новые данные о мобилизации австрийских укрепленных пунктов, некоторые подробные сведения об устройстве вооруженных сил Австро-Венгрии, сведения о прикомандированном к штабу Варшавского военного округа П.Григорьеве, предложившем в Вену и Берлин свои услуги в качестве шпиона, полное расписание австрийской армии на случай войны с Россией …».

В 1911 г. Самойло перевели в Особое делопроизводство ГУГШ, и туда же передали ценного австрийского агента. В «Записке о деятельности штабов Варшавского и Киевского военных округов и негласных агентов в Австро-Венгрии по сбору разведывательных сведений в 1913 г.», составленной Самойло, этот агент проходит в рубрике «Негласные агенты» под №25. Там же перечислены секретные документы, полученные от этого агента в 1913 г.:

«Krieg ordre Bataille» (план боевого развертывания на случай войны) к 1 марта 1913 г. с особым «Ordre de Bataille» (план боевого развертывания) для войны с Балканами, мобилизация укрепленных пунктов, инструкция об этапной службе, положение об охране железных дорог при мобилизации, новые штаты военного времени …». В этой же «Записке» Самойло, подводя итоги деятельности агента №25, пишет: «Дело Редля указывает, что этим агентом и был Редль, однако это отрицает генерал Рооп, которым агент первоначально и был завербован».

Из этого следует, что в Вене был обвинен в шпионаже и покончил с собой посторонний для русской разведки человек. Это подтверждает и тот факт, что перед самой войной в 1914 г. Самойло вновь ездил на свидание с агентом №25 в Берн и получил от него интересующие русскую разведку сведения, хотя так и не узнал имени своего информатора. Следовательно, можно утверждать, что Редль не был русским агентом, так как информация от источника в Вене продолжала поступать и после самоубийства полковника.

Соответственно, возникает вопрос: почему же в предательстве обвинили Редля? Этому можно предложить следующее объяснение. В начале 1913 г. в австрийскую контрразведку поступили сведения о наличии в Генштабе тайного агента, передающего русским секретные материалы. Однако поиски шпиона не дали результатов, что грозило большими неприятностями для руководства спецслужб австрийской армии. В конце концов Урбанский и Ронге решили сделать «козлом отпущения» Редля, тем более, что руководству контрразведки было известно о его гомосексуальных наклонностях. Это обстоятельство делало его уязвимым для шантажа и могло послужить объяснением причин «предательства». Контрразведка быстро организовала «улики» и таким образом вынудила Редля пойти на самоубийство. (Также возможно, что его вообще просто убили.) Это являлось необходимым условием «разоблачения» шпиона, поскольку ни о каком суде или следствии не могло быть и речи. После смерти Редля информация о его «шпионской деятельности» была быстро и аккуратно подсунута журналистам через слесаря-футболиста Вагнера. В дальнейшем миф о предательстве Редля старательно поддерживался на плаву усилиями Урбанского и Ронге, вовсе не заинтересованных в том, чтобы правда об этом деле стала известна.

Но, как известно, показные процессы никогда не приносят пользы. Так произошло и в случае с Редлем. Убив его, австрийская контрразведка не лишила Россию подлинного источника информации, тем самым проиграв тайную войну.

Начавшаяся в августе 1914 г. первая мировая война стала серьезным испытанием для русской военной разведки. Главной ее задачей явилось вскрытие военных планов противника, выявление группировок его войск и направлений главного удара. Так, о действиях разведки в период наступления русских войск в Восточной Пруссии в августе 1914 г. можно судить по следующему донесению генерал-квартирмейстера 1-й армии:

«К началу отчетного года район обслуживался агентурной сетью из 15 человек негласных агентов, из которых трое находились в Кенигсберге, остальные — в Тильзите, Гумбинене, Эйдкунене, Инстербурге, Данциге, Штеттине, Алленштейне, Гольдапе, и Кибартах. Планировалось насадить еще трех агентов в Шнейдемюле, Дейч-Эйлау и Торне. Для содержания сети и ее усиления ГУГШ был утвержден отпуск на расходы 30000 рублей в год.

В течение отчетного года агентурная сеть подверглась серьезным изменениям, главной причиной которых — перемена дислокации. В настоящее время на службе состоят 53 агента, из них 41 — на местах, остальные высылаются с новыми задачами». А старший адъютант разведотдела штаба 2-й армии полковник Генштаба Лебедев в рапорте от 22 августа 1914 г. указывал, что с начала войны в тыл противника для выполнения различных задач было направлено 60 агентов.

Однако во время наступления 1-й и 2-й армий донесения разведки во внимание не принимались. Более того, в штабе Северо-Западного фронта разведданные о возможности нанесения тремя немецкими корпусами флангового удара сочли плодом чрезмерно развитого воображения разведчиков. В результате передовые части 2-й армии генерала Самсонова были 28-30 августа окружены и уничтожены.

В 1915 г., когда между русскими и немецкими войсками установилась сплошная линия фронта, возможности агентурной разведки сократились. А отсутствие централизованного управления разведывательными операциями еще больше затрудняло получение объективной и точной информации. В связи с этим в апреле 1915 г. генерал-квартирмейстер Ставки Главнокомандующего генерал-лейтенат М.С.Пустовойтенко направил генерал-квартирмейстерам фронтов и армий следующую телеграмму:

«С самого начала штабы армий и фронтов ведут негласную разведку за границей совершенно самостоятельно, посылая своих агентов в разные города нейтральных стран, не оповещая ни высшие штабы, ни друг друга взаимно. Вследствие этого в Бухаресте, Стокгольме и Копенгагене сосредоточилось большое количество агентов, работающих независимо и без всякой связи. Агенты эти стараются дискредитировать друг друга в глазах соответствующего начальства, иногда состоя на службе сразу в нескольких штабах, что часто приводит к нежелательным последствиям. Ввиду изложенного обращаюсь в Вашему Превосходительству с просьбой: не признаете ли Вы возможным и полезным сообщить мне совершенно доверительно о всех негласных агентах штаба фронта (армии), находящихся за границей как с начала войны, так и вновь командируемых».

Однако, как правило, генерал-квартирмейстеры фронтов и армий отказывались передавать свою агентуру ГУГШ, и до конца войны единого руководства агентурной разведкой наладить так и не удалось. Тем не менее российская военная разведка продолжала активную работу, добиваясь порой значительных успехов. Более того, многие военные агенты в нейтральных странах выполняли свои обязанности вплоть до весны 1918 г. — до тех пор, пока у большинства русских дипломатических миссий не были исчерпаны средства на содержание сотрудников.

В октябре 1917 г. перед сотрудниками русской разведки встал вопрос: с кем идти дальше? Каждый из них сделал свой выбор. А для российской военной разведки начинался новый период, продолжавшийся более 70 лет и принесший ей как славу побед, так и горечь поражений.

Agentura.ru 2022

А.Д., Г.К., А.П. Коллеги в погонах

Публикуем раздел «Коллеги в погонах» (об использовании журналистской крыши сотрудниками госбезопасности) из только что опубликованной книги «С журналистикой покончено, забудьте. О друзьях-товарищах, драме «Известий» и распаде профессии». Авторы – три журналиста «Известий», обозначенные инициалами: А.Д. (Анатолий Друзенко) Г.К.(Гагик Карапетян) А.П. (Альберт Плутник).

С журналистикой покончено, забудьте…

О друзьях-товарищах, драме «Известий» и распаде профессии

Оглавление

Agentura.ru 2022

Сергей Козлов. Спецназ ГРУ. Пятьдесят лет истории, двадцать лет войны. Сборник

Сборник, составленный С.Козловым из собственных статей и статей его друзей и коллег, посвящен славным страницам истории частей специального назначения Советских (ныне Российских) Вооруженных Сил со времен их основания до наших дней. Здесь нет фантазий — все материалы написаны очевидцами, либо со слов очевидцев.

Авторы: С.Козлов, А.Буднев, С.Вдовин, Н.Губанов, В.Дмитриев, Г.Должиков, А.Иллариошин, В.Колесник, Ю.Колесников, С.Колосов, В.Манченко, В.Недобежкин, К.Никитин, А.Сухолесский, К.Таривердиев, Д.Цирюльник

Книга предназначена в первую очередь специалистам. Автор-составитель затрагивает как вопросы общих проблем жизнедеятельности наших Вооруженных Сил, так и специальные вопросы тактики частей специального назначения (на основе личного опыта и опыта своих коллег).

Книга будет интересна и широкому читателю — ее нельзя назвать скучной — анализ боевых операций перемежается воспоминаниями участников событий и «байками» из реальной жизни российского спецназа.

Оглавление:

Часть I. Из истории создания спецназа

Часть II. Мирные будни

Часть III. Афганистан

Часть IV. Развал Союза и потери спецназа

Часть V. Первая чеченская

Часть VI.От Хасавюрта до новой войны

© «Русская панорама», 2000. Печатается на agentura.ru с разрешения С.Козлова.

Agentura.ru 2022

Ю.А.Лебедев. Два выбора … (Об истории вербовок Ж.А.Коваля)

Историко-научное исследование обстоятельств привлечения выпускника МХТИ им. Д. И. Менделеева Ж. А. Коваля к работе в военной разведке, в результате чего он «За мужество и героизм, проявленные при выполнении специальных заданий» был удостоен звания «Герой России». Работа выполнена в рамках оригинальной исторической концепции с привлечением большого числа ранее не публиковавшихся документов, которые впервые вводятся в  научный оборот.

Нам не дано предугадать

Как слово наше отзовется, –  

И нам сочувствие дается,

Как нам дается благодать… 

Ф. И. Тютчев, Санкт-Петербург, 27 февраля 1869

May you live in interesting times…

Хью Нэтчбулл-Хьюджесс, посол Великобритании в Китае с 1936 по 1937 гг.

Необходимое предисловие

Судьба каждого человека, его, как говорят физики, «мировая линия», всегда имеет множество точек, в которых выбирается дальнейшая траектория, а все варианты развития событий (одно реализованное и множество нереализованных) образуют некое «древо жизни».

Как известно, одно из древнейших химических знаний гласит: «Подобное растворяется в подобном». В данной работе этот принцип будет использован для эвереттического анализа некоторых эпизодов в судьбе Ж.А.Коваля –  одного из самых известных менделеевцев ХХ века.

Жизненный путь Ж.А.Коваля настолько неординарен и сложен, что, в соответствии с «принципом подобия», для его изучения необходимо привлекать неординарные методы анализа. Начну с необходимой самоцитаты: «Уже имеющиеся материалы показывают, что для создания целостного образа Ж.А. Коваля необходимо выделить отдельные нити его «жгута состояний». Такой методический подход я уже использовал для интерпретации документа, известного как «Письмо разочарованного Ильича».1 И он нашел понимание у некоторых серьёзных специалистов-историков.

В случае биографии Ж.А.Коваля метод «жгута состояний» позволит, как я надеюсь, преодолеть те трудности, которые возникают в данном случае и из-за барьеров секретности и по причинам специфики сопряжения судьбы Ж.А. Коваля с важными историческими событиями XX века».2

Для понимания дальнейшего без обстоятельного знакомства с эвереттикой,3 читатель должен осознать следующие ее утверждения:

1. С эвереттической точки зрения реальны все события, совместимые с физическими законами мироздания. Эти реальности «материализуются» в различных ветвях альтерверса – древа воплотившихся возможностей развития событий.

2. Исторический процесс не линеен, т.е. не является последовательной цепочкой реализации событий-причин и событий-следствий. В целом он подобен сложной, ветвящейся в прошлое, корневой сети, исходящей из настоящего. Общая картина Истории не может быть однозначной, она всегда индивидуальна и для каждого её наблюдателя подчиняется правилу: истинная картина только «здесь-и-сейчас-для-меня».

3. То, что рассматривается в качестве «объективной истории», является интерференцией исторических картин отдельных наблюдателей. При изменении состояний и количества элементов  множества «наблюдателей-исследователей», меняется и картина «объективной истории».

Источники и постулаты

Известная истина – в одну и ту же реку нельзя войти дважды. Известно также, что нет истин без исключений. И история разведчика Ж.А.Коваля подтверждает это. То, что это так, я и постараюсь обосновать в этом очерке. Он основан на документах (как из официальных архивов, так и из семейного архива Ж.А.Коваля), на свидетельствах очевидцев (многие из которых авторизованы), на фактах, известных лично мне, на открытых источниках в виде книг, газет, журналов и электронных публикаций, а также, конечно, на логическом анализе всех этих материалов.  На источники я ссылаюсь, а за качество анализа несу персональную ответственность – он выполнялся по личной инициативе и за ним не стоят никакие заказчики: ни физические лица, ни организации. Единственным «субъектом», интересы которого я старался учитывать в своей работе, является многочисленный семейный клан Ковалей, которому бесконечно признателен за возможность пользоваться материалами семейного архива и за открытость и доброжелательность при многочисленных беседах, вскрывших множество важных и ценных фактов биографии Ж.А.Коваля.

 Главный тезис, который я хочу обосновать, состоит в следующем: существует непротиворечивая сеть исторических причинно-следственных связей, в которой военная разведка вербовала Жоржа Абрамовича Коваля дважды – в 1939 и в 1999 годах.

В дальнейшем под «вербовкой» имеется в виду второе значение этого термина, разъясняемого «Википедией» так: «Вербо́вка — наём, привлечение к работе или службе сотрудников, военнослужащих; привлечение к сотрудничеству со специальными службами».

О первой вербовке будущего Героя России написано довольно много, в основном в публикациях доктора исторических наук Владимира Ивановича Лоты, которые играют исключительно важную роль в пропаганде образа Коваля-разведчика, поскольку они служат основой для большинства компилятивных материалов печатных и электронных СМИ.

Так получилось, что в моей реконструкции событий В.И.Лота играет весьма существенную роль. В связи с этим подчёркиваю, что изложенная версия является эвереттической реконструкцией одного из «пучков волокон» судьбы Ж.А.Коваля и к «реальному человеку по имени Владимир Иванович Лота», тому, который сегодня наверняка работает над очередной книгой по истории деятельности ГРУ, вне этой реконструкции отношения не имеет.4

Поэтому, как пишут в подобных случаях люди, «не верящие в эвереттику», все совпадения фактов и ситуаций с реальным историческим лицом – В.И.Лотой — являются случайными и не могут рассматриваться как свидетельства о нём.

О второй вербовке в открытой печати сведений нет. Не уверен, что их много и в «закрытых источниках». Но то, что где-то существует и картонная, и электронная папка с материалами на эту тему – почти не сомневаюсь. Может оказаться так, что какие-то материалы этого очерка продублируют некоторые документы этих папок, а какие-то – попадут в них из этой публикации.

Размышления на распутье…

Жорж Абрамович Коваль был разведчиком. Но разведчиками не рождаются – ими становятся. Как? Где, когда и при каких обстоятельствах студент Жорж Коваль сделал этот важнейший в своей жизни выбор: остаться «простым гражданином» или войти в весьма специфическое закрытое сообщество разведчиков. Сообщество, в которое попасть очень трудно, но, как говорят, выйти из которого ещё труднее.

Поскольку сам Жорж вовсе не стремился попасть в это сообщество, единственным механизмом, который мог поставить его перед таким выбором, была вербовка. Конечно, не будучи членом этого сообщества, вряд ли возможно всесторонне рассмотреть все детали вербовки. Но без неё не было бы разведчика Коваля, поэтому нужно, хотя бы и «в рамках дозволенного», но с позиций здравого смысла разобраться в том, как же вербовали Жоржа. Не пытаясь раскрыть недоступные для меня «профессиональные детали», прежде всего хочется понять психологические мотивы, которыми руководствовался Жорж, делая свой выбор.

При этом возникают естественные вопросы: как «вышли» вербовщики на Жоржа? Что явилось причиной его согласия на вербовку? На каких условиях предлагалась ему эта работа? Каковы были его личные обстоятельства во время этих «переговоров», т.е., перед какими альтернативами он стоял, столь резко меняя свою жизнь? А то, что судьба предложила совершенно неожиданный для него выбор, очевидно: он приехал в Москву учиться и потом работать инженером (а в конце учебы он уже понимал, что может стать и учёным!), у него были горячо любимая жена, родные и друзья. Работай, живи и радуйся! А теперь ему предлагалось все это бросить и уехать в опасную «заграничную поездку».

Вопросы эти не праздные, они проясняют важнейший момент в биографии Жоржа Абрамовича. Но, казалось бы, обстоятельства его вербовки  уже раскрыты в упомянутых мной публикациях, и ничего принципиально нового добавить к версии столь солидного  источника уже нельзя. Но, как известно, «и на Солнце бывают пятна», так что попытка критического рассмотрения «канонической версии» может оказаться небезлюбопытной и для других историков, и для «широкой публики».

К тому же, сама «каноническая версия» неоднократно менялась и модифицировалась по мере  вскрытия новых фактов и изменения «общественной значимости» фигуры главного героя этой истории в соответствии с неизвестными нам законами и правилами разложения и преломления информации в таком «компетентном органе», как ГРУ.

Существенно и то, что некоторые документы из семейного архива Ж.А.Коваля, предоставленные мне для изучения его родственниками, а также воспоминания людей, знавших Жоржа Абрамовича и общавшихся с ним,    позволяют по-новому рассмотреть и фактологию событий, и психологию Жоржа Абрамовича в момент принятия им судьбоносного решения стать разведчиком.

Agentura.ru 2022

Павел Голицын. Записки начальника разведки

Это воспоминания интересного человека, практически всю жизнь, начиная со службы в партизанском отряде во время Великой Отечественной войны, прослужившего в советской военной разведке, одного из создателей спецназа ГРУ (в частности, автора первой инструкции для частей спецназначения).

Об авторе

Генерал-майор в отставке Голицын Павел Агафонович родился в 1922 году в пос. Черноисточинск Пригородного района Свердловской области. Служил в Советской Армии с октября 1940 года по май 1984 года постоянно в разведке.

Прохождение службы: командир мотоциклетного взвода на Западном фронте, командир разведывательного взвода и начальник разведки партизанской бригады «Чекист» (Белоруссия), заместитель начальника разведки 105 стрелковой дивизии и 9 пулеметно-артиллерийской дивизии 1-го Дальневосточного фронта, а затем Приморского ВО, начальник разведки 20 гв. армии ГСВГ, начальник разведки Прибалтийского ВО, начальник Советской военной миссии связи при Командующем Британской Рейнской армии (ФРГ). Трижды, с перерывами, проходил службу в Главном разведывательном управлении Генерального штаба — начальником направления, начальником отдела, заместителем начальника научно-исследовательского института.

Участник Великой Отечественной войны с ее первого дня, руководил разведкой партизанской бригады «Чекист», диверсионно-разведывательные группы которой пустили под откос 265 воинских эшелонов, уничтожили 11 тыс. гитлеровцев.

В составе войск 1-го Дальневосточного фронта участвовал в боях против японских захватчиков.

В послевоенный период принимал активное участие в организации разведки войск НАТО и, в частности, западноберлинского гарнизона, войск СГА.В составе группы Маршала Советского Союза Петрова В.И. принимал участие в разработке планов и непосредственно в боевых действиях в Эфиопии.

Член КПСС с апреля 1944 года, принят в партию Шкловским подпольным райкомом компартии Белоруссии.

Награжден правительственными наградами: 8 орденами (Октябрьской Революции, Красное Знамя, Отечественной войны 1 ст. — дважды, Красная Звезда — трижды, За службу Родине III ст.), 14 медалями (в том числе — «Партизану Отечественной войны» I ст., «За победу над Германией», «За победу над Японией»).

Участник парадов Победы — в Москве в июне 1945 г. и Владивостоке в октябре 1945 г.

Содержание

Agentura.ru 2022

В ночь на 14 января на сайты государственных органов Украины, в том числе МИД и министерства образования, произошла масштабная кибератака. Через несколько часов доступ к ресурсам восстановили.

Заместитель секретаря Совета национальной безопасности и обороны Украины Сергей Демедюк заявил Reuters, что кибератаку совершила хакерская группировка UNC1151, связанная с белорусскими спецслужбами.

Во время кибератаки на взломанных сайтах появились сообщения на русском, украинском и польском языках, советующие «бояться и ждать худшего». Демедюк предположил, что хакеры использовали гугл-переводчик для перевода сообщения на польский язык.

Демедюк сказал, что хакеры использовали вредоносное ПО, схожее с тем, которое использовала группа APT 29 (Cozy Bear), — ее обвиняли во взломе серверов Демократической партии США в 2016 году и связывали с российскими спецслужбами.

Чиновник добавил, что изменение внешнего вида сайтов скорее всего было только прикрытием «для более деструктивных действий, которые происходили за кадром и последствия которых мы ощутим в ближайшее время».

Источник: ТК Дождь *

* внесен(a) российскими властями в реестр «иноагентов»

Неизвестная разведка

Во время Холодной Войны СССР обходился двумя разведками – ПГУ КГБ и ГРУ. Спустя почти десять лет после распада Советского Союза Путин создал третью разведслужбу — внутри ФСБ.

Андрей Солдатов

Тем летом сотрудники многих московских офисов страдали от жары, а в мансарде пятиэтажного здания в районе Старого Арбата еще и не было кондиционера.Редакция газеты «Версия», еженедельника с довольно скандальной репутацией, располагаласьпрямо под крышей.

В 2002 году я работал там начальником отдела «Национальной безопасности», и моими подчиненными были такие же, как я, молодые репортеры, задачей которых, как несложно догадаться, было писать о спецслужбах. Общаться с офицерами ФСБ и СВР нам помогало то, что многие из них любили читать газету «Версия». Газетой владела очень красивая и образованная женщина, у которой была явная страсть к черным джипам и норковым шубам. В ее кабинете на видном месте висела ее фотография с директором ФСБ Николаем Патрушевым.

К тому времени Владимир Путин сидел в Кремле уже два года, и было ясно, что он активно расставляет своих бывших коллег из органов на важные места во всех слоях общества. Но что на самом деле хотели эти люди, до конца было не ясно, и это давало нам, как репортерам, большой простор для работы и повышало значимость нашего отдела.

Однажды секретарь редакции принесла мне письмо в конверте без имени отправителя. Внутри лежал листок бумаги, на котором было всего лишь три абзаца текста, написанного печатными буквами, подписи не было:«Согласно закону«Об органах ФСБ в РФ», одним из основных направлений органов ФСБ РФ является разведывательная деятельность (ст. 8). Согласно Указу Президента РФ 1999 г. для этих целей созданы Органы Внешней Разведки ФСБ России (звучит, как нонсенс, на деле обычная конкуренция между спецслужбами внутри страны и за ее пределами)».

Анонимный автор послания снабдил официальный текст своим комментарием и пояснил, что органы внешней разведки ФСБ входят в структуру Управления координации оперативной информации (УКОИ), которое возглавляет Вячеслав Ушаков, протеже Путина. В конце 90-х, когда Путин стал директором ФСБ, Ушаков, который к тому времени уже ушел в отставку, получил приглашение вернуться.

В России уже существовало две разведки: ГРУ, военная разведка, которая появилась при большевиках, прошла всю Холодную Войну и сохранилась и в новом государстве в том же виде, и СВР, наследница ПГУ КГБ (Первого Главного Управления).

Зачем создавать третью разведку внутри ФСБ, спецслужбы, которая должна заниматься совершенно другими задачами, – контрразведкой и борьбой с терроризмом? Причина, как пояснил аноним в письме, в том, что произошло сразу после распада СССР.

Российские спецслужбы установили специальные взаимоотношения с бывшими советскими республиками (кроме прибалтийских государств), и помогли тем строить свои собственные спецслужбы. В апреле 1992 года СВР подписала соглашение с разведками Украины, Грузии, Белоруссии и государствами Центральной Азии, договорившись не вести шпионажа против друг друга. ФСБ, однако, никогда не подписывала такого соглашения и чувствовала себя свободной от всяких обязательств.

Кроме того, в ФСБ считали, что у службы до сих пор есть разведывательные подразделения, которые ей достались от КГБ. В советские времена разведка и контрразведка были тесно связны. Помимо шпионажа за рубежом, КГБ «вела разведку с территории», под этим эвфемизмом подразумевалось вербовка иностранцев в СССР с перспективой их использования в будущем, когда они вернутся к себе на родину. Региональным управлениям ФСБ было поручено вербовать иностранцев, путешествующих по стране. В каждом региональном управлении был так называемый первый отдел, который занимался иностранцами.

На практике это значило, что, когда американский студент приезжал в Россию, местное управление КГБ присматривало за ним, дожидаясь удобного момента, чтобы попытаться завербовать его. Когда КГБ расчленили на части, первые отделы так и остались в распоряжении ФСБ и продолжили заниматься тем же самым. Но КГБ как организации, координирующей всю деятельность, уже не существовало, и ФСБ использовала это как предлог, чтобы создать специальное координирующей управление в центральном аппарате, а заодно и расширить свою зону ответственности. Существование первых отделов и невозможность СВР вести разведдеятельность на территории бывших советских республик дали ФСБ возможность начать шпионить за ближайшими соседями России.

Автор письма считал, что появление нового управления объяснялось желанием создать больше возможностей для получения генеральских званий. Наши источники на Лубянке согласились с этим. ФСБ росла, и спецслужба собиралась усилить контроль над армией, другими спецслужбами и правоохранительными органами. И стремление ФСБ вести разведдеятельность за рубежом укладывалось в рамки того же тренда на расширение полномочий службы, — и это поощрялось президентом, бывшего директора ФСБ. Мы направили журналистский запрос от газеты «Версия» пресс-секретарю ФСБ и спросили, правда ли, что в ФСБ есть новое подразделение, занимающееся шпионажем.

Руководитель ЦОС ФСБ Андрей Ларюшин напрямую не подтвердил существование такого управления, но косвенно согласился с этим: «Насчет того, есть такой указ или нет, это секретная информация. В принципе, существование такого указа логично. Если не будет такого указа, то будут противоречия между ФСБ и СВР. Это указ стал необходим с того момента, как разведку и контрразведку разделили на разные ведомства. Иначе будут противоречия между СВР и ФСБ, подобно тому, как в США ФБР и ЦРУ периодически вторгаются в сферы друг друга».

Я напечатал тогда заметку о письме и о фактическом признании со стороны ФСБ и забыл об этом.

А четыре месяца спустя террористы захватили театральный центр во время спектакля «Норд-ост» и взяли в заложники тысячу человек.

ФСБ тогда очень не понравилось, как журналисты освещали теракт, особенно операцию по освобождению заложников. Тогда в зрительный зал закачали газ фентанил, чтобы незаметно усыпить террористов (что не вышло), но не смогли обеспечить достаточное количество антидотов для заложников, в результате почти все погибшие умерли не от рук террористов, а от отравления газом.

Мы старались честно писать обо всем происходящем, и это разозлило ФСБ. Через несколько дней после теракта сотрудники ФСБ пришли с обыском в реакцию газеты «Версия». Они забрали наши компьютеры и начали вызывать меня и моих коллег на допросы, включая главного редактора и технических сотрудников верстки. Фотография, на которой cовладелица холдинга жмет руку директору ФСБ, больше не помогала.

После захвата заложников на мюзикле «Норд-Ост» спецслужбы и государство изменили свой подход к взаимоотношениям со СМИ. Мои коллеги из независимых СМИ теряли работу каждый год, переходя из одной газеты в другую. В 2008 году я уже работал в отделе расследований «Новой газеты», несколько журналистов которой были убиты за свои репортажи и расследования.

Однажды я сидел за своим рабочим столом в редакции и пытался справиться с эмоциями: напротив меня сидел офицер ФСБ, который пришел ко мне не для того, чтобы вызвать меня на допрос, а чтобы рассказать свою историю. Неброско одетый мужчина лет пятидесяти оказался полковником. Что самое интересное, он оказался полковником УКОИ, подразделения, о котором я уже практически забыл. К тому времени я проработал восемь лет репортером, и я встречал самых разных офицеров ФСБ: важных генералов, оперативников, занимающихся борьбой с терроризмом, спецназовцев, взрывотехников, cледователей и даже осведомителей, завербованных для слежки за оппозицией. Но я никогда не общался с офицером разведки ФСБ.

Михаил – так он мне представился, — был татарином по национальности и родился в Узбекистане. В КГБ Михаил пошел служить, как он сам сказал, из идеалистических побуждений. Он начал свою карьеру как оперативник, который должен был следить за исламистскими движениями в СССР. В 90-е Михаила перевели в Москву в Управление по борьбе с терроризмом, где его специализация оказалась очень кстати. В первый же день работы на Лубянке у Михаила вышел конфликт с пьяным начальником, который набросился на него с обвинениями в татаро-монгольском нашествии и потребовал от него извиниться за то, что произошло в 13-ом веке. На самом деле у моего собеседника было татарское имя, но из-за ксенофобии внутри спецслужбы он начал представляться русским именем Михаил, по звучанию отдаленно напоминающем его родное татарское.

Когда УКОИ только сформировали, рассказал Михаил, его перевели в новое подразделение. И хотя поначалу появление УКОИ выглядело как чисто бюрократическая уловка, вскоре новой разведке нашли реальное занятие.

Всего год с того момента, как я получил анонимное письмо, народные протесты, известные как «оранжевые революции», снесли несколько режимов на постсоветском пространстве: революция роз в Грузии в 2003 году, оранжевая революция на Украине в 2004, и революция тюльпанов в Кыргызстане в 2005.

И каждая новая революция вводила Путина в состояние все большей паранойи. Москва теряла контроль над странами, которые, по ее мнению, должны быть в ее сфере влияния. Путин во всем происходящем видел только руку США и их союзников в Европе и хотел восстановить статус-кво, а также предотвратить новые революции. УКОИ должно было помочь разрешить эту проблему.

В 2004 году Управление Координации Оперативной Информации повысили в статусе, и превратили в Департамент Оперативной Информации (ДОИ), а его шеф Ушаков стал замдиректора ФСБ. Вскоре Ушакова заменил Сергей Беседа, высокий представительный генерал, который раньше работал в подразделении ФСБ, работающим с Администрацией Президента. Беседа хорошо распорядился своим положением и наладил отличны связи наверху, завоевав доверие Путина. После этого офицеров ДОИ стали встречать в Беларуси, Молдове и Абхазии. Там они не только собирали информацию, но и пытались влиять на местную политику. В Беларуси офицеры ФСБ помогали Александру Лукашенко на выборах в 2003 году. В Молдове генерал ДОИ пытался завербовать известного местного политика и переманить его на сторону Москвы. А в 2004 году руководство ДОИ поехало в Абхазию поддержать пророссийского кандидата в президенты Рауля Хабжимбу, но он все равно проиграл выборы.

Тем временем Михаил оставался в Москве: ФСБ прикомандировало его к столичному правительству, где он должен был надзирать за городской политикой по отношению к мусульманам. Например, за таким важным делом, как строительство новой мечети в городе. Помимо этого, Михаил занимался оперативной работой, вербуя источники в этнических общинах Москвы.

В 2000-е годы ФСБ усилило практику, существовавшую с советских времен, направлять прикомандированных сотрудников в разные министерства и ведомства, а также коммерческие компании. У ФСБ были тысячи таких прикомандированных сотрудников тысячи в Москве. Внутри ФСБ получить такую работу всегда считалось большой удачей, потому что, если офицера прикомандировали в энергетическую компанию или банк, он получал намного большую зарплату, чем в ФСБ. А если офицер прикомандирован к правительству, у него открывались другие широкие возможности улучшить свое материальное положение.

Михаил пришел в редакцию, потому что считал, что его коллеги из зависти к его положению затеяли интригу против него. Хотя его зарплата была не такой уж и большой, его должность давала, в теории, отличные возможности сделать хорошие деньги на стороне. Многие внутри ФСБ хотели получить эту должность.

Я написал статью о том, что рассказал Михаил, и на всякий случай вынес из своей квартиры документы, которые не должны были попасть в руки ФСБ. К 2008 году против меня уже было три уголовных дела, и я прошел через серию утомительных и бессмысленных допросов в следственном управлении ФСБ Лефортово, расположенном в одном здании с печально известной тюрьмой.

Два месяца спустя я прилетел в Таллин на конференцию о СМИ и спецслужбах, организованную местным исследовательским центром в стеклянной башне местного отеля Reval. Я приехал поддержать журналистку Наталью Морарь, прожила в России шесть лет и работала в журнале New Times, после чего ей запретили въезд в Россию как гражданину Молдовы. Все понимали причину: она написала статью об отмывании денег через банки, и в ней упоминалось имя тогдашнего замдиректора ФСБ Александра Бортникова.

Зал в отеле был заполнен эстонскими парламентариями, высокопоставленными чиновниками и журналистами, но организаторы предупредили нас, что во втором ряду сидит дипломат из российского посольства.

Публика с огромным интересом слушала Наталью Морарь, ее буквально засыпали
вопросами, но один вопрос был адресован мне: что вы можете сказать о деятельности российских спецслужб, особенно ФСБ, в Эстонии. Я ненавижу такие вопросы — я не специалист по Эстонии, — но аудитория ждала ответа, и я не нашел ничего лучше, как указать на российского дипломата во втором ряду: «А почему бы вам не задать этот вопрос представителю России во втором ряду,» – cказал я. На мой взгляд, он выглядел как шпион под прикрытием, и не был похож на дипломата. А учитывая, что мы находились на территории Эстонии, бывшей советской республики, скорее всего, она входила в сферу деятельности ДОИ.

Повисла тишина, и дипломат встал и выбежал из зала.

Cледующим утром я прилетел в Москву. В Домодедово пограничник, просканировав мой паспорт, внимательно посмотрел на меня и стал звонить по телефону. Пришли двое сотрудников ФСБ и отвели меня в отдельную комнату, где я провел три часа в полном одиночестве. Потом они вернулись и отдали мне мой паспорт. Я был свободен, но мне дали понять: не трогай наших людей за границей.

Два года спустя, в июне 2010 года, я получил второе письмо. Если быть точным, это был email. Также, как и прошлое письмо, этот email был анонимным. В нем сообщалось, что недавно появился сайт, созданный сотрудниками ФСБ, на котором опубликованы важные документы ведомства.

Название сайта звучало интригующе — lubyanskayapravda.com. На «Лубянской правде» действительно были выложены очень важные документы. Среди них был рапорт на имя Путина о проведенном активного мероприятия. На многих документах стояла подпись генерала Беседы, начальника ДОИ. В документах рассказывалось об операциях  проведенных на территории Украины, Туркменистана и других постсоветских республик.

В одном из рапортов ДОИ ФСБ отчитывался о поддельном документе, который был изготовлен, чтобы подорвать отношения между Украиной и Туркменистаном. В поддельном письме украинских спецслужб говорилось, что Украина якобы финансирует оппозицию в Туркменистане. ДОИ слила этот рапорт в украинские СМИ, и по иронии судьбы российская СВР приняла подделку за чистую монету и доложила об этом письме Кремлю. Беседа в рапорте просил сообщить СВР, что это было не настоящее письмо. В это время я уже не работал в «Новой газете», и опубликовал небольшую заметку на независимом сайте Ej.ru. Ни одно СМИ тогда не обратило внимания на эту историю, а через неделю и сам сайт lubyanskayapravda.com исчез из сети. Мои источники рассказали, что ФСБ нашла источник утечки и несколько человек были арестованы.

К 2014 году Сергей Беседа пошел на повышение и возглавил Пятую Службу ФСБ (ДОИ входит в эту службу), и Украина снова появилась в его биографии. В апреле 2014 года министр иностранных дел Украины отправил запрос в МИД России с просьбой опросить Беседу. Киев утверждал, что Беседа был в Киеве 20 — 21 февраля — во время событий на Майдане.

Правительство Украины посчитало, что допросить Беседу необходимо для выяснения «в рамках досудебного расследования в уголовном производстве о многочисленных убийствах граждан Украины, совершенных во время проведения массовых мероприятий в Киеве в период 18-22 февраля 2014.»

ФСБ подтвердила, что Сергей Беседа был в Киеве в это время, но, утверждала, он приехал в Киев, чтобы проверить уровень «физической защиты» российского посольства, — версия, в которую на Украине никто не поверил. С 2014 года Беседа находится под американскими и европейским санкциями. ФСБ, как утверждает Министерство финансов США, «участвовала в финансировании и поддержке деятельности сепаратистов в Крыму и восточной Украине».

Разведка ФСБ, ставшая третьей разведывательной службой России и путинским жандармом за рубежом, продвигает кремлевскую повестку, используя все доступные средства, в постсоветских странах. И не только в них.

Российские спецслужбы всегда были одержимы символикой, начиная со времен большевистской революции, ведь новый режим нуждался в новой выразительной иконографии. Красная Армия обожала красные звезды, КГБ – щит и меч.

Путинские спецслужбы продолжили эту традицию, играя в геральдику. Каждое подразделение ФСБ разработало свою собственную символику, которая была по большей части очень прямолинейной: пронзенный копьем дракон – это Служба по защите конституционного строя и борьбы с терроризмом, замочная скважина – наружное наблюдение, и т. д. ДОИ, как я узнал, выбрал для своего герба изображение земного шара. Такое же, как у СВР, на чью территорию они и заступили. Все больше офицеров ДОИ прикомандировывается сейчас к российским посольствам по всему миру.

Много лет спустя, собирая материал для нашей новой книги «Свои среди чужих», я и мой соавтор Ирина Бороган узнали, что ДОИ поручили также присматривать за российской диаспорой за границей, третьей по размеру в мире. C 2010 года замглавы ДОИ является постоянным членом правительственной комиссии по делам соотечественников.

ДОИ также заступила на территорию МИДа, ведь этот департамент входит в состав Службы оперативной связи и международных связей. Какие бы санкции американцы или европейцы не накладывали на подчиненных Беседы за их деятельность на Украине или где-либо еще, именно с сотрудниками службы Беседы им приходится разговаривать, когда речь заходит о таких сложных регионах, как Сирия. Поэтому неудивительно, что давно ходят слухи о том, что Беседа — один из кандидатов на пост главы ФСБ.

Во время Холодной Войны СССР проводил свои операции за рубежом, используя две разведки – ПГУ КГБ и ГРУ. Спустя десять лет после распада Союза Путин создал третью разведслужбу, чтобы упрочить свой контроль над гораздо меньшей страной.

Agentura.ru 2022

ФСБ против зарубежных книг и журналов

Органы госбезопасности всегда занимались цензурой, хотя в стране были и есть специально созданные для этой цели ведомства.

Госбезопасность участвовала в войне с книгами как прямо, изымая и запрещая литературу, так и косвенно – через давление на авторов и издания. ФСБ ничуть не отстает от своих предшественников.

Советские традиции

По мнению Николая Михалева, автора статьи «Русская эмигрантская периодика как инструмент формирования мирового общественного мнения», эмигрантская пресса с первых дней воспринималась большевиками как пропагандистское оружие в руках контрреволюционеров, которое способствовало формированию невыгодного для Советов общественного мнения за рубежом.

Однако новая власть не сразу пришла к запрету завоза эмигрантских изданий. Еще в середине двадцатых было возможно даже оформить подписку на эмигрантские издания в Советской России, и получать свежие номера прямо из-за границы.

На эмигрантские издания были подписаны даже партийные органы: в список попали такие газеты как «Руль», «Последние новости», «Новое время», «Голос России», а также журналы «Социалистический вестник», «Русская мысль», «Современные записки» и «Новая русская книга». 

Многие советские центральные СМИ, такие как «Известия», «Правда», «Беднота», «Печать и революция», вели особые рубрики, где печатались обзоры на эмигрантские книги и издания.

Большевики даже вели публичную полемику с эмигрантскими СМИ. Так, 23 февраля 1927 г. заместитель наркомвоенмора И.С.Уншлихт, выступая в Большом театре на заседании по случаю 9-летия Красной Армии, спорил со статьей о «военизации» меньшевика Ф. Дана в № 2-3 «Социалистического Вестника». Дан, услышавший это выступление по радио, описывает заочный диалог Уншлихта с меньшевиками в мартовском номере журнала (№ 5-6): «[Уншлихт] Цитирует … мою статью о «военизации».

Цель — подрыв экономической базы эмиграции

Запрет на эмигрантскую прессу вводился постепенно, и не для внедрения единомыслия внутри страны, а для экономического удушения политической эмиграции.

В ноябре 1926 года ОГПУ выступил с предложением запретить подписку на эмигрантские издания внутри страны (еще в 1925 году Отдел Печати ЦК РКП(б) разослал в торгпредства СССР директиву о запрете каких-либо сделок с эмигрантскими издательствами, включая приобретение книг). В письме в Секретариат и Отдел Печати ЦК ВКП(б) зампред ОГПУ Николай Ягода и начальник Информационного Отдела (ИНФО) ОГПУ Алексеев утверждали, что у эмигрантской периодики очень слабая экономическая база, и она выживает в основном благодаря подписке. «По имеющимся в распоряжении ОГПУ сведениям, ряд заграничных белоэмигрантских изданий, имеющих за границей небольшой тираж, поддерживают свое существование, главным образом, благодаря платному распространению их изданий по преувеличенной расценке в СССР».

В конце 1926 г. ЦК ВКП(б) принял решение запретить всем парторганизациям и советским учреждениям «самостоятельную подписку белоэмигрантских периодических изданий» на 1927 г.

Однако интерес партии к эмигрантской прессе никуда не исчез, и 23 января 1927 г. Информотдел ЦК приступил к регулярному выпуску сводок белоэмигрантской прессы – однако уже как секретный документ. Через три дня после начала выпуска сводки Секретариат ЦК ВКП(б) утвердил «список лиц и организаций на получение ими сводок белоэмигрантской прессы». Сводку решили рассылать «по списку адресатов, получающих стенограммы ЦК, со включением в него лиц и учреждений, получавших ранее белую печать, возложив рассылку сводок, как секретный материал, на Секретный отдел ЦК».

Много лет спустя в своих мемуарах видный член сталинского правительства Анастас Микоян очень сетовал на запрет самостоятельной подписки на эмигрантскую прессу партийным органам на местах.

От запретов к спецоперациям

Ситуация с эмигрантскими изданиями обострялась по мере появления новых политических эмигрантов – на этот раз уже советской элиты, вынужденной покинуть страну.

iskra-research.org

В июне 1929 года вышел первый номер «Бюллетеня оппозиции» высланного из СССР Льва Троцкого. В нем говорилось, что цель издания — «обслуживать практическую борьбу в советской республике». Для Сталина и его тайной полиции это звучало как зловещее предупреждение: Троцкий фактически открыто объявлял о своих планах создать в России подпольную организацию, руководимую из-за рубежа.

Хотя «Бюллетень» представлял собой несколько страниц текста, отпечатанных в Париже на дешевой бумаге, Сталин посчитал, что он может представлять большую опасность для него. Он слишком хорошо помнил недавнюю историю: когда царский режим запретил открытую политическую деятельность, Ленин создал разветвленную подпольную систему для доставки в страну и распространения запрещенной партийной газеты «Искра».

С тех пор редакция «Бюллетеня» находилась в зоне постоянного внимания Иностранного отдела, который не стеснялся в методах: в 1938 году главный редактор «Бюллетеня» Лев Седов был убит агентами сталинской разведки во время операции по удалению аппендицита.

Система КГБ

В Советском Союзе КГБ был поистине вездесущей организацией. Как в мечте сумасшедшего бюрократа, всякий раз, когда возникала какая-то новая угроза советскому строю, для борьбы с ней КГБ создавал отдел или управление. Эта политика продолжалась несколько десятилетий. В результате к 1970-м гг. в КГБ существовали отделы, занимавшиеся практически всеми группами общества — от евреев и спортсменов до неформальной молодежи, включая фанатов рок-н-ролла и хиппи. Поскольку с проблемой эмигрантов советская власть столкнулась с первого дня своего существования, то для работы с ними госбезопасность множила все новые и новые подразделения — и так на протяжении более пятидесяти лет.

Эмигрантской прессой в КГБ занимались несколько подразделений. 

  • Пятое управление КГБ (отвечало за противодействие идеологическим диверсиям и следило за инакомыслящими) отслеживало влияние эмигрантских публикаций на диссидентские круги. Кроме того, по линии борьбы с эмигрантами роль «пятерки» заключалась в сборе компромата на диссидентов, чтобы иметь рычаги давления на них в случае их переезда на Запад.
  • В Первом главном управлении КГБ (разведка) служба «А», отвечавшая за дезинформацию за рубежом, — на сленге КГБ «активные мероприятия» — разрабатывала операции по компрометации видных эмигрантов, в том числе на основе материалов, собранных «Пятеркой».
  • Четвёртый отдел Управления «K» (внешняя контрразведка) ПГУ рассовывал дезинформацию по эмигрантским СМИ: это делалось через агентов, внедренных в зарубежные эмигрантские организации, включая радиостанции «Голос Америки» и «Свобода». 
  • Региональные управления КГБ охотились на экземпляры эмигрантских изданий и книг, которые удалось контрабандой провести в страну. Книги изымали килограммами — в 1978 году при обыске в Красноярске у диссидента Владимира Сиротинина изъяли более 50 килограммов литературы (согласно протоколу; красноярские чекисты измеряли книги «по весу»).

Новое время

ФСБ вернулась к практике ареста книг, изданных за рубежом, в декабре 2003 года. 

Первой попавшей под арест стала книга беглого офицера ФСБ Александра Литвиненко и историка Юрия Фельштинского «ФСБ взрывает Россию» о терактах 1999 года, в которых авторы обвиняли спецслужбу.

amazon.com

Тираж книги был отпечатан в Латвии, и 4.4 тыс. экземпляров везли из Латвии в Москву в фургоне. Получателем тиража было информационное агентство ПРИМА, которое собиралось распространить книгу через книготорговую сеть. 28 декабря вечером фургон с книгами выехал из Пскова в Москву. 29 декабря утром на посту ГИБДД на 111 км Волоколамского шоссе машину остановили сотрудники милиции для проверки в связи с операцией «Вихрь-антитеррор». Вся
партия книг была выгружена на посту ГИБДД. По словам водителя автомашины, с ним разговаривали сотрудники ФСБ, в частности следователь ФСБ, заявивший, что книги изъяты, как антигосударственная пропаганда. Водителя отпустили только вечером. Однако текст книги все равно оставался доступен всем желающим онлайн.

В 2011 году ФСБ заинтересовалась русским изданием нашей книги «Новое дворянство», которое первоначально вышло на английском языке. В типографию пришел запрос от московского Управления ФСБ с требованием предоставить информацию о том, кто заплатил за печать тиража русского издания.

В запросе за подписью врио нач. 2-го отделения 6-го межрайонного отдела УФСБ по Москве и области А. И. Сергеева на имя гендиректора «Чеховского полиграфического комбината» (то есть у типографии, напечатавшей книгу) содержится требование предоставить «данные на лиц, заказавших печать книги «Новое дворянство. Очерки истории ФСБ». Спецслужбе понадобились форма оплаты, реквизиты и расчетный счет — в связи со служебной необходимостью.

«Украинский» период

Новый всплеск борьбы ФСБ с изданными за рубежом книгами случился после 2014 года в связи с аннексией Крым и ухудшением отношений с Украиной. 

Сначала, в августе 2014 года, ФСБ провела рейды по книжным магазинам в аннексированном Крыму, в ходе которых изымались книги, в том числе книга крымского историка Гульнары Бекировой «Мустафа Джемилев: На протяжении десятилетий голос крымских татар не был услышан», вышедшая в 2014 году.

В следующем, 2015 году директор Библиотеки украинской литературы Наталья Шарина попала под расследование из-за 150 книг, изъятых в октябре 2015 года при обыске, в 25 из которых прокуратура заподозрила экстремизм и разжигание межнациональной розни. Книги были опубликованы на Украине, и только одна была включена в Федеральный список экстремистских материалов. Оперативную поддержку делу оказывала Федеральная Служба Безопасности. Шарина потеряла работу и находилась под домашним арестом до 2017 года, когда она была признана виновной и получила четыре года условно.

В том же 2015 году, когда началось дело против Шариной, в Краснодаре сотрудники регионального управления ФСБ изъяли в школе-интернате народного искусства для одаренных детей несколько десятков книг на польском и украинском языках, «рассказывающих о запрещенных в России националистических организациях».

***

В том же году российские цензоры вспомнили о книге Литвиненко — в июне 2015 года Роскомнадзор заблокировал доступ к тексту книги Фельштинского и Литвиненко «ФСБ взрывает Россию», вывешенной на сайте Юрия Фельштинского. 

В 2020 году российские цензоры снова вспомнили о книге Литвиненко — в ноябре Генпрокуратура потребовала от Роскомнадзора удалить с сайта «Новой газеты» выдержки из «ФСБ взрывает Россию», по решению суда Приморского края, поскольку ранее Генпрокуратура признала книгу экстремистской. Новая газета удалила опубликованные отрывки со своего сайта. (источник)

Agentura.ru 2022

Шпион, пришедший с Ближнего Востока

В конце 80-х ближневосточная мафия, группа арабистов и специалистов по Ирану, вышла на первые позиции внутри разведки. После распада Советского Союза именно они придумали, как создать позитивный имидж для СВР, возникшей на месте ПГУ КГБ.

Константин Капитонов ждал меня на ступеньках у памятника Кириллу и Мефодию. Он представлял собой тот тип оперативника, который одновременно мог выступать в роли и специалиста по целому региону, и журналиста, что, впрочем, не спасло его от двух высылок с Ближнего Востока. В последний раз его выгнали из Израиля.

Константин Капитонов

В ресторане он начал рассказывать о своих книжных проектах, самым интересным из которых мне показалась биография Вадима Кирпиченко, бывшего первого заместителя главы СВР, с предисловием Евгения Примакова. Только что одно близкое к спецслужбам московское издательство опубликовало книгу Капитонова о израильском Моссаде и египетской спецслужбе Мухабарат.

Капитонов знал, о чем писал — во внешней разведке КГБ он принадлежал к так называемой ближневосточной мафии, группе арабистов и специалистов по Ирану, которая в конце 80-х вышла на первые позиции внутри разведки. После того, как Советский Союз распался, именно они придумали, как создать позитивный имидж для Службы Внешней разведки, возникшей на месте ПГУ КГБ. Эти люди годами занимались операциями в области пропаганды и дезинформации в той части мира, где ложь и конспирологические теории использовались всеми сторонами, и в новое время их навыки опять оказались востребованы.

После высылки из Израиля Капитонов не мог получить назначение за рубежом в качестве иностранного корреспондента и уже несколько лет вынужден был работать в России. «Да, я пишу статьи против Тимошенко,» – откровенно признался Капитонов, имея в виду Юлию Тимошенко, премьер-министра Украины и лидера «оранжевой революции» 2004 года.  «И все эти истории, — продолжил он, оживившись после нескольких рюмок водки, — вышли на разных украинских сайтах, под псевдонимом, естественно.»  В издательстве Капитонов также отвечал за привлечение новых авторов. «Андрей, это большие деньги, и я могу тебе помочь с этим.»

Это была классика жанра! Ресторан, отличные закуски и выпивка демонстрировали его искренний интерес ко мне, а откровенность по поводу компромата на Тимошенко показывала, что он не принимает меня за простачка и не пытается представиться тем, кем не является. Он пытался по-настоящему заинтересовать меня своими контактами в СВР. Напористая, но добродушная манера, в которой он пытался привлечь меня к сотрудничеству, была свойственна поколению разведчиков, работавших в последние годы Холодной Войны за рубежом и оставшихся служить в СВР, наследнице ПГУ КГБ (Первого Главного Управления), практически незатронутой реформами 90-х. Многие из них прошли через нестабильный Ближний Восток.

***

Первой случилась высылка

16 сентября 1981 года египетский президент Анвар ас-Садат объявил о выдворении советского посла вместе с шестью дипломатами и двумя советскими журналистами. Одним из них был 35-летний Константин Капитонов, корреспондент газеты «Труд». Кроме них, Cадат выгнал из страны больше тысячи советских инженеров и военных советников. Все эти люди, по мнению президента, участвовали в заговоре. Кампания против советского присутствия последовала за провалившейся попыткой военного переворота в июне. Садат искренне верил, что Советский Союз организовал заговор против него, разжигая противоречия между христианами и мусульманами в стране.

Такое невеселое развитие событий не удивило советское посольство. В нем работали 41 дипломат, и около 30 из них были разведчиками. Но и этого было явно недостаточно, потому что с каждым годом Садат становился все более враждебно настроенным по отношению к СССР. Ресурсов КГБ в распоряжении резидентур в Каире и в Александрии не хватало, и еще в 1977 году Центр отдал приказ начать вербовать советских арабистов для «сбора политической информации и проведения активных мероприятий». Капитонов, который проработал корреспондентом в Египте шесть лет, и свободно владел языком, идеально подходил для такой работы.

И вот Садат решил все это разрушить

Инженерам дали неделю на сбор вещей и отъезд в Москву, дипломатам и журналистам —только 48 часов. Правда, это казалось довольно мягким решением на фоне того, что полторы тысячи египтян были брошены в тюрьму по обвинению в помощи русским. Через два дня Капитонов уже был в Москве.

Через три недели Садата застрелили исламские фундаменталисты, вооруженные АК-47 и автоматами«Порт-Саид» (копией шведского пистолета-пулемета Карл-Густав М/45) во время военного парада в Каире.

По законам советской бюрократии, высылка из западной страны никак не могла способствовать карьере ни разведчика, ни журналиста. Но Ближний Восток – это отдельный регион, особенно если ты оказался в правильной компании. Вместе с Капитоновым из Египта выслали несколько очень важных людей, среди которых был полковник Юрий Котов, шеф резидентуры в Каире. 

Котов, черноволосый лысеющий крепкий оперативник, был восходящей звездой ПГУ. В середине 60-х он работал под дипломатическим прикрытием атташе по культуре в советском посольстве в Тель-Авиве. Он успешно завербовал несколько очень важных чиновников, включая израильского генерала, а также члена Кнессета, который позднее в 80-ее годы вошел в Комитет по международным делам и обороне.

У Котова было отличное карьерное чутье. Когда Советский Союз закрыл свое посольство в Израиле после разрыва дипломатических отношений из-за Шестидневной войны, Котова перевели в Бейрут, где он близко сошелся с Евгением Примаковым, работавшим там корреспондентом газеты  «Правда». Это было начало важной дружбы, которая будет длиться десятилетия – к обоюдной выгоде.

Первая возможность использовать их отношения представилась двумя годами позже, когда Примаков и Котов вернулись в Москву. Примаков получил важную должность в ведущем советском исследовательском институте по внешней политике ИМЭМО, и сразу же пролоббировал присутствие Котова на закрытых встречах института, где шло обсуждение самых щекотливых проблем региона. Так вышло, что это был тот момент, когда Политбюро пришло к мысли о необходимости открыть тайный канал связи с Израилем. Кремль поручил это Первому Главному Управлению КГБ. ПГУ, в свою очередь, предложило Примакова на роль тайного переговорщика. Примаков с готовностью согласился, и вылетел в Израиль. После возвращения он доложил о своих встречах с Голдой Меир, Моше Даяном и Аббой Эвеном (соответственно, премьер-министром, министром обороны и министром иностранных дел), и Политбюро дало зеленый свет на дальнейшие секретные встречи.

Но Примаков сразу же дал понять, что он чувствовал себя некомфортно один в Израиле, и попросил прикомандировать к своей миссии своего старого друга Котова. КГБ согласился. Годами они вместе летали на тайные встречи с израильскими политиками. Эта миссия не увенчалась особым дипломатическим успехом, зато сильно продвинула карьеру Котова. Юрий Андропов дал Котову звание полковника, — после встречи с Примаковым, попросившем за друга, — и вскоре Котова назначили главой резидентуры в Каире. 

Амбициозный Котов постарался сделать все, чтобы массовая высылка советских дипломатов и специалистов из Египта не испортила ему карьеру. И действительно, это досадная неудача не испортила карьеру ни Котову, ни Капитонову. Это только сплотило группировку арабистов в КГБ, которую вскоре прозвали ближневосточной мафией советской внешней разведки.

В июне 1982 года, всего через девять месяцев после высылки из Египта, Капитонов снова оказался на Ближнем Востоке, на этот раз в Бейруте.

Ливан всегда пользовался особым вниманием со стороны КГБ — не только сам по себе, но и как плацдарм для вербовки американцев. Именно поэтому многие тяжеловесы из КГБ, эксперты по американцам, поработали там, включая Рэма Красильникова, который впоследствии руководил операциями против ЦРУ в Москве, и Виктора Черкашина, куратора Олдрича Эймса, крота КГБ в ЦРУ, и Роберта Ханссена, сотрудника ФБР, шпионившего на СССР, а затем на Россию десятилетиями. Котов был одним из этих тяжеловесов.

Капитонова направили в Бейрут как корреспондента «Литературной газеты». Несмотря на свое название, газета не только публиковала статьи о литературе и театре, но, по свидетельству бывшего генерала КГБ Олега Калугина, служила «главным каналом в советской прессе для пропаганды и дезинформации».

В год, когда Капитонов уехал из Москвы в Бейрут, «Литературная газета» как раз напечатала статью под заголовком «Инкубатор смерти» о лаборатории ЦРУ, превращавшей комаров в смертельное оружие. Эта дезинформация была ответом КГБ на обвинения американцев советских войск в использовании химического оружия в Афганистане.

Газета не только публиковала материалы, подготовленные КГБ — корпункты«Литературной газеты» за рубежом, по сути, были совместным предприятием, спонсируемым КГБ. Эту идею на конспиративной встрече на квартире КГБ в Москве предложил тогдашний главный редактор издания Александр Чаковский, твердокаменный коммунист, публиковавший статьи против диссидентов. Идея Чаковского понравилась, и присутствовавший на встрече шеф ПГУ Крючков и его зам Борис Иванов одобрили предприятие. Годами оперативники КГБ под журналистским прикрытием использовали корпункты Литературки как базу для проведения своих операций.

Капитонов прибыл в Ливан во время чудовищной гражданской войны, когда разные группировки уничтожали друг друга и мирных граждан на улицах Бейрута, а израильская армия оккупировала юг страны.

«Когда израильтяне начали обстреливать город, — вспоминал позднее Капитонов, — Я прибежал в убежище в одних трусах. Я сидел там и писал. В это время снаряд попал в мою комнату и уничтожил все там, включая пишущую машинку и гардероб. Вся моя одежда сгорела, и я остался в чем был – в одних трусах».

Тем временем в Ливане начали похищать иностранцев. В середине 80-х их хватали прямо на улицах, причем занимались этим самые разные группировки. 

30 сентября 1985 года похитили четырех сотрудников советского посольства в Бейруте, причем двое из них были офицерами КГБ. Тело одного, Аркадия Каткова, вскоре нашли обезглавленным около разрушенного стадиона. Капитонова, как его лучшего друга, отправили на опознание тела в морг. Как позже выяснилось, похищение организовал Имад Мугние, один из главных оперативников «Хезболлы».

КГБ начал операцию по освобождению заложников, и некоторых сотрудников посольства временно эвакуировали в Дамаск, включая Капитонова. Но вскоре он вернулся. К тому моменту ситуация накалилась до такой степени, что только несколько иностранных журналистов оставались в Бейруте.

Роберт Фиск, опытный британский журналист, базирующийся много лет в Бейруте, в это время находился не в Ливане, и очень хотел вернуться в страну. Аэропорт в Бейруте все еще действовал, но проблема была в том, как добраться из аэропорта до квартиры через блокпосты враждующих группировок. Фиск вдруг вспомнил о Капитонове, с которым он часто играл в теннис в Бейруте. Когда произошла история с похищением советских дипломатов, Фиск приехал в советское посольство, чтобы хоть как-то поддержать Капитонова, потерявшего своего друга. При этом Фиск, конечно, догадывался, кем на самом деле был Капитонов.

Это был выстрел наудачу, но он мог сработать – ведь в конце концов КГБ сумел освободить своих заложников целыми и невредимыми. Ходили слухи, что для этого КГБ пошел на крайние меры – родственника одного из похитителей захватили и пытали.

В общем, если кто и мог помочь британскому журналисту добраться до его квартиры в Бейруте, то только КГБ.

Правда, Фиск не был уверен, что Капитонов возьмется за это. «Это было до всякой гласности, — вспоминал Фиск позднее, — до Горбачева. У советских не было никакого резона помогать мне».

В самом деле, Холодная война была в самом разгаре, а Капитонов со своей «Литературной газетой» был на переднем фронте идеологической борьбы. КГБ использовал именно этот еженедельник для реализации одного из самых грязных активных мероприятий: публикации фальшивки, что СПИД появился в результате экспериментов Пентагона с биологическим оружием.

Но у Фиска не было много вариантов, и он позвонил Капитонову. «Не волнуйся, Боб, я встречу тебя в аэропорту,» — ответил Капитонов. Но Фиск все еще сомневался, «Константин, мне придется полностью положиться на тебя.» «Верь мне.»

Когда Фиск приземлился в аэропорту Бейрута, его немедленно окружили вооруженные люди. Константина среди них не было.

«Что ты тут делаешь?» – обратился к нему один из бородачей. Фиск отчаянно продолжал высматривать Капитонова в толпе. Вдруг он услышал: «Роберт, товарищ, добро пожаловать домой.»

Капитонов был не один, с ним приехали пресс-атташе советского посольства и бейрутский корреспондент агентства ТАСС. С собой у них были рации. По пути они наткнулись на блокпост «Хезболлы». Пресс-атташе опустил окно: «Safara Sovietiya» («Cоветское посольство»). Боевики пропустили машину. Атташе повернулся к Фиску: «Спасенный КГБ, так ведь, Роберт? Куда отвезти тебя?  Домой или в ресторан?»

Было понятно и так. Все поехали в Spaghetteria, модный итальянский ресторан, который располагался недалеко от Американского Университета Бейрута и квартиры Фиска. Там компания выпила несколько бутылок французского шампанского.

Капитонов внимательно посмотрел на Фиска.

— Ты все еще думаешь, что я из КГБ.

— Да, возможно.

— Нет. Я журналист.  И я сделал это только потому, что ты мой друг.

***

Спустя 20 лет в Норвегии мы сидим с Робертом Фиском в лобби отеля Radisson на берегу озера в пригороде Лиллехаммера. Старый и уже довольно облезлый двухэтажный отель еле вместил сотни репортеров, приехавших на конференцию журналистов-расследователей. Фиск только что выступил с отличной речью, и наслаждался заслуженным бокалом.

Я спросил его о Капитонове и той давней бейрутской истории.

Фиск подтвердил ее. Он даже описал ее в своей книге Pity the Nation (за два года до нашей встречи я встречал эту книгу повсюду во время командировок на Ближний Восток – в маленьком кафе в Дамаске на пути домой с войны Ливана с Израилем, во впечатляющей библиотеке шикарного отеля Эль-Дейра в секторе Газа). В Лиллехаммере Фиск не смог удержаться и вдруг попросил меня написать его имя по-русски. «Теперь ты видишь, что это выглядит как Fuck», – рассмеялся он. (Ту же шутку, уверил он меня, он проделал с Капитоновым).

Фиск сказал мне, что Капитонов никогда ни о чем не просил его в благодарность за ту услугу. Так что это было? Посчитал ли Капитонов, что он должен помочь из чувства товарищества – два чужака в охваченной гражданской войной ближневосточной стране? Думал ли он, что его могущественные друзья в Москве дают ему чуть больше свободы действий за границей? И как смог он убедить советское посольств помочь ему провести иностранного журналиста из страны НАТО через весь обстреливаемый бог знает кем Бейрут? В обычных обстоятельствах такие вольности могло закончиться немедленным отзывом в Москву, или даже хуже. Но Капитонов не был обычным шпионом.

***

В 1988 году Капитонов вернулся в Москву — посреди горбачевской перестройки и гласности. Наступили новые времена, и его редактор в «Литературной газете» Чаковский вот-вот должен был покинуть газету. Но «ближневосточная мафия» не потерялась. Наоборот, ее влияние только росло и в политике, и в спецслужбах. В КГБ они получили главные позиции в разведке: Леонид Шебаршин стал руководителем Первого Главного Управления (ПГУ) КГБ. Шебаршин провел большую часть своей карьеры на Востоке – в Индии, Пакистане, Иране и руководил операциями КГБ в Афганистане. Котов работал в Турции, возглавляя резидентуру в Анкаре. Примаков стал директором ИМЭМО, ведущего академического института в сфере международных отношений, и вскоре был выбран председателем Совета Союза Верховного Совета СССР. Его карьера стремительно развивалась. В 1989 году Примаков стал кандидатом в члены Политбюро. 

Но старый мир разваливался на части. Восточный блок распался, в январе 1990 разъяренные граждане ГДР пошли на штурм штаб-квартиры Штази в Берлине, а руководитель Штази отправился в тюрьму. В том же году один из освобожденных бейрутских заложников, майор Олег Cпирин, перебежал в США вместе с семьей из советского посольства в Кувейте.

Шебаршин тем временем разрабатывал план, как сохранить ПГУ, сделав его независимой от КГБ спецслужбой. Идея была в том, чтобы представить ПГУ как наиболее либеральную часть КГБ.

Провалившийся в августе 1991 года путч ускорил распад КГБ. Шебаршин ушел в отставку через месяц после попытки переворота, однако его план выжил и воплотился в жизнь. Через два месяца разведка отделилась от КГБ и стала самостоятельной спецслужбой. 

В декабре 1991 года Советский Союз прекратил свое существование, а разведка получила новое название – Служба Внешней Разведки или СВР. Новую службу возглавлял Евгений Примаков. Он пригласил Шебаршина обратно в Ясенево своим замом, но тот оказался – быть подчиненным не соответствовало его амбициям.

Примаков также позвал в свои помощники Котова. Несмотря на то, что Котова уволило новое демократическое руководство КГБ, Примаков позвонил ему и попросил вернуться. Примаков сделал Котова своим личным советником, и единственный шанс реформировать разведку был потерян: старого пса не научишь новым трюкам.

1990-е оказались очень сложным временем для Капитонова. СВР обеднела, и ее ресурсы, и человеческие, и материальные, сильно сократились по сравнению с 1980-ми. Работать за границей под прикрытием журналиста становилось все сложнее, потому что российские газеты закрывали корпункты, а те, кому повезло сохранить работу в немногих оставшихся, в основном были заняты тем, как найти заработок в новых условиях капитализма, и поэтому сдавали помещения в аренду. 

На многие годы Капитонов оказался «приземленным» в Москве, как и, до известной степени, вся российская разведка. Это стало меняться только через восемь лет, с восхождением Путина. 

***

1999 год. В Москве директора ФСБ Путина назначили премьер-министром, и о нем заговорили как о будущем преемнике Ельцина.  А тем временем в Тель-Авиве невысокий, крепкий мужчина с черными усами в поношенном костюме зарегистрировался в скромном отеле на улице Ха-Яркон, на которой расположены посольства. Мужчина планировал задержаться тут надолго, на месяцы и, возможно, на годы. Это был Капитонов, решивший поселиться в ближневосточной стране в первый раз с тех пор, как Советский Союз распался.

Но на этот раз не было газеты, которая его аккредитовала, и корпункта, в котором он мог бы работать. Он приехал как фрилансер и «держался очень тихо и незаметно», как позднее рассказывал мне бывший офицер ШАБАК (израильская контразведка).

«Когда мы организовали поездку для русскоязычных журналистов на Палестинские территории, он попросился поехать с нами, но попросил, чтобы его не представляли журналистом из России. Он также не говорил с палестинцами по-арабски.» 

Скорее всего, Капитонов не хотел выделяться.

Но постепенно времена менялись. Россия вела себя все более уверенно за границей, и западные лидеры начали жаловаться на рост российского шпионажа.

В Израиле Капитонов лихорадочно писал сразу для нескольких российских газет, подрабатывая на российские телеканалы. Ему удалось вернуть утерянный статус собкора, и вскоре он поселился с семьей в прекрасной квартире в престижном районе Рамат в Тель-Авиве.

Осенью 2000 года я и моя коллега, тоже начинающий журналист, запустили сайт Agentura.ru, и Капитонов немедленно вышел на меня. Он предложил писать для нас, очень быстро прислал несколько статей из Израиля и почему-то не спросил о гонораре. Как когда-то Фиску, он обещал встретить меня и моих коллег в аэропорту, если я приеду в Израиль и был столь любезен, что даже предложил повозить по стране.

Израиль и Россия становились все ближе. О второй чеченской войне российские говорили в контексте борьбы с международным терроризмом, и это находило понимание в Израиле. Российское посольство в Израиле даже организовало для израильских журналистов показ документальных фильмов о зверствах, совершенных чеченскими сепаратистами. И как мы сейчас знаем, эти фильмы сняло секретное подразделение ГРУ, в/ч 5477.

Капитонов аккредитовался от газеты «Труд», той самой газеты, на которую он работал в Египте, когда его объявили персоной нон грата.

В начале 2004 года Капитонову позвонили из ШАБАK. Люди из израильской контрразведки хотели поговорить с ним с глазу на глаз. Капитонова, которому в то время исполнилось 57 лет, пригласили в шикарный отель Dan Accadia в Герцлии, севернее Тель-Авива. Его проводили в номер 222 на первом этаже у бассейна, где его ждали двое оперативников. Они очень прямолинейно объяснили Капитонову, что он должен прекратить проводить тайные операции на территории Израиля, не уточнив, какие именно – активные мероприятия или сбор информации. Обстановка накалялась, но Капитонов сохранял спокойствие и потребовал, чтобы его официально объявили персоной нон-грата или оставили в покое. ШАБАК не сделал ни того, ни другого.

Следующие шесть месяцев израильская контрразведка увеличивала давление на Капитонова. Агенты приходили к коллегам Капитонова и расспрашивали о нем, и конечно же, Капитонов об этом сразу узнавал. Если ШАБАК хотел достичь чего-то такими методами, их попытка провалилась.

Тем временем Капитонов решил поднять ставки и начал писать статьи, которые обвиняли израильтян в плохом отношении к выходцам из России. Эти истории были смесью фактов и чудовищных обвинений.

«Этнические русские, — писал Капитонов, — подвергаются жестокой дискриминации израильского общества. Их увольняют с работы из-за крестика, русских солдат хоронят на отдельных участках, а русских детей обзывают гоями и свиньями».

Это был момент, когда Кремль стал серьезно интересоваться русской диаспорой по всему миру, включая в Израиле. Тема была очень чувствительная: больше миллиона бывших граждан Советского Союза эмигрировало в эту страну, и многие из них верили, что это именно они и их дети спасли Израиль от уничтожения во время первой и второй интифад, однако до сих пор не имеют достаточного представительства в израильской элите.

Путину же не нравилось, что Израиль предоставил убежище олигарху Леониду Невзлину, который поселился в шикарном отеле Dan Accadia в Герцлии, именно там, где Капитонова обрабатывали оперативники ШАБАК.

В июле 2004 года израильская газета «Маарив» опубликовала разоблачительную статью под заголовком «Шпион в Рамат Авиве». Статья обвиняла Капитонова в том, что «будучи представителем российской разведки под прикрытием журналиста, он установил контакты с гражданами Израиля и использует их для разведывательной деятельности». Статья цитировала письмо из офиса премьер-министра Ариэля Шарона. «Это было совершенно беспрецедентно,» – экс-офицер ШАБАК признался мне много позже, — «Израиль как правило избегает шпионских скандалов с Россией всеми средствами. Взаимоотношения в Москвой всегда были слишком важны.»

Тем не менее Капитонову пришлось покинуть страну.

***

СВР нуждалась в специалистах по таким операциям, и профессиональные навыки Капитонова пришлись как нельзя кстати. Тогда, в конце 2000-х, сидя в ресторане, расположенном в километре от здания Администрации Президента, я не мог и представить, насколько востребованными окажутся старые кэгэбэшные методы дезинформации и пропаганды уже через несколько лет. Мне не могло прийти в голову, что «компромат на Тимошенко» станет началом для создания целой государственной машины по активным мероприятиям и дезинформации, которые будут сопровождать вторжение российских войск на Украину, операции в Сирию, странах Африки и кибер операции в США, Великобритании и европейских государствах.

И пока такие операции проводятся, специалисты, такие как Капитонов, не останутся без работы.

Английская версия опубликована в The Daily Beast

Agentura.ru 2021

Отец СОРМа

Среди всех тем о деятельности спецслужб, о которых мы писали за эти годы, одна возникла снова и снова – российская прослушка СОРМ (Система оперативно-розыскной мероприятий). Все эти годы мы пытались найти человека, который стоял у истоков создания этой системы.

Андрей Солдатов

Свою первую статью о СОРМ я написал в июле 1998 года, и когда в 2000-м мы запустили сайт Agentura.ru, под материалы, касающиеся СОРМ, мы сразу же отвели отдельный раздел.

Система СОРМ все время видоизменялась с появлением новых технологий, но одно оставалось в ней неизменным – ее абсолютная бесконтрольность. Такое впечатление, что это качество было заложено в ней с самого начала.

Поэтому все эти годы я пытался найти человека, который стоял у истоков создания этой системы. В конце концов это удалось, когда мы собирали материал для книги «Битва за Рунет».

Готовя книгу, мы рылись в документах Минсвязи 1990-х, надеясь найти зацепки в виде имен или названий организаций. Было известно, что официально работы по СОРМ начались в 1994 году, потому что тогда аналоговые коммуникационные линии заменялись на цифровые. Однако что-то в этой истории было не так, и наши источники говорили нам, что на самом деле СОРМ разрабатывался еще в советские годы, внутри КГБ СССР.

Вскоре мы наткнулись на имя Сергея Мишенкова, возглавлявшего в то время на